Connected with the conversation that had sprung up on the rights of women there were certain questions as to the inequality of rights in marriage improper to discuss before the ladies. Pestsov had several times during dinner touched upon these questions, but Sergey Ivanovitch and Stepan Arkadyevitch carefully drew him off them.
В затеянном разговоре о правах женщин были щекотливые при дамах вопросы о неравенстве прав в браке. Песцов во время обеда несколько раз налетал на эти вопросы, но Сергей Иванович и Степан Аркадьич осторожно отклоняли его.
When they rose from the table and the ladies had gone out, Pestsov did not follow them, but addressing Alexey Alexandrovitch, began to expound the chief ground of inequality. The inequality in marriage, in his opinion, lay in the fact that the infidelity of the wife and the infidelity of the husband are punished unequally, both by the law and by public opinion. Stepan Arkadyevitch went hurriedly up to Alexey Alexandrovitch and offered him a cigar.
Когда же встали из-за стола и дамы вышли, Песцов, не следуя за ними, обратился к Алексею Александровичу и принялся высказывать главную причину неравенства. Неравенство супругов, по его мнению, состояло в том, что неверность жены и неверность мужа казнятся неравно и законом и общественным мнением. Степан Аркадьич поспешно подошел к Алексею Александровичу, предлагая ему курить.
“No, I don’t smoke,” Alexey Alexandrovitch answered calmly, and as though purposely wishing to show that he was not afraid of the subject, he turned to Pestsov with a chilly smile.
— Нет, я не курю, — спокойно отвечал Алексей Александрович и, как бы умышленно желая показать, что он не боится этого разговора, обратился с холодною улыбкой к Песцову.
“I imagine that such a view has a foundation in the very nature of things,” he said, and would have gone on to the drawing-room. But at this point Turovtsin broke suddenly and unexpectedly into the conversation, addressing Alexey Alexandrovitch.
— Я полагаю, что основания такого взгляда лежат в самой сущности вещей, — сказал он и хотел пройти в гостиную; но тут вдруг неожиданно заговорил Туровцын, обращаясь к Алексею Александровичу.
“You heard, perhaps, about Pryatchnikov?” said Turovtsin, warmed up by the champagne he had drunk, and long waiting for an opportunity to break the silence that had weighed on him. “Vasya Pryatchnikov,” he said, with a good-natured smile on his damp, red lips, addressing himself principally to the most important guest, Alexey Alexandrovitch, “they told me today he fought a duel with Kvitsky at Tver, and has killed him.”
— А вы изволили слышать о Прячникове? — сказал Туровцын, оживленный выпитым шампанским и давно ждавший случая прервать тяготившее его молчание. — Вася Прячников, — сказал он с своею доброю улыбкой влажных и румяных губ, обращаясь преимущественно к главному гостю, Алексею Александровичу, — мне нынче рассказывали, он дрался на дуэли в Твери с Квытским и убил его.
Just as it always seems that one bruises oneself on a sore place, so Stepan Arkadyevitch felt now that the conversation would by ill luck fall every moment on Alexey Alexandrovitch’s sore spot. He would again have got his brother-in-law away, but Alexey Alexandrovitch himself inquired, with curiosity:
Как всегда кажется, что зашибаешь, как нарочно, именно больное место, так и теперь Степан Аркадьич чувствовал, что на беду нынче каждую минуту разговор нападал на больное место Алексея Александровича. Он хотел опять отвести зятя, но сам Алексей Александрович с любопытством спросил.
“What did Pryatchnikov fight about?”
— За что дрался Прячников?
“His wife. Acted like a man, he did! Called him out and shot him!”
— За жену. Молодцом поступил! Вызвал и убил!
“Ah!” said Alexey Alexandrovitch indifferently, and lifting his eyebrows, he went into the drawing-room.
— А! — равнодушно сказал Алексей Александрович и, подняв брови, прошел в гостиную.
“How glad I am you have come,” Dolly said with a frightened smile, meeting him in the outer drawing-room. “I must talk to you. Let’s sit here.”
— Как я рада, что вы пришли, — сказала ему Долли с испуганною улыбкой, встречая его в проходной гостиной, — мне нужно поговорить с вами. Сядемте здесь.
Alexey Alexandrovitch, with the same expression of indifference, given him by his lifted eyebrows, sat down beside Darya Alexandrovna, and smiled affectedly.
Алексей Александрович с тем же выражением равнодушия, которое придавали ему приподнятые брови, сел подле Дарьи Александровны и притворно улыбнулся.
“It’s fortunate,” said he, “especially as I was meaning to ask you to excuse me, and to be taking leave. I have to start tomorrow.”
— Тем более, — сказал он, — что я и хотел просить вашего извинения и тотчас откланяться. Мне завтра надо ехать.
Darya Alexandrovna was firmly convinced of Anna’s innocence, and she felt herself growing pale and her lips quivering with anger at this frigid, unfeeling man, who was so calmly intending to ruin her innocent friend.
Дарья Александровна была твердо уверена в невинности Анны и чувствовала, что она бледнеет и губы ее дрожат от гнева на этого холодного, бесчувственного человека, так покойно намеревающегося погубить ее невинного друга.
“Alexey Alexandrovitch,” she said, with desperate resolution looking him in the face, “I asked you about Anna, you made me no answer. How is she?”
— Алексей Александрович, — сказала она, с отчаянною решительностью глядя ему в глаза. — Я спрашивала у вас про Анну, вы мне не ответили. Что она?
“She is, I believe, quite well, Darya Alexandrovna,” replied Alexey Alexandrovitch, not looking at her.
— Она, кажется, здорова, Дарья Александровна, — не глядя на нее, отвечал Алексей Александрович.
“Alexey Alexandrovitch, forgive me, I have no right ... but I love Anna as a sister, and esteem her; I beg, I beseech you to tell me what is wrong between you? what fault do you find with her?”
— Алексей Александрович, простите меня, я не имею права... но я, как сестру, люблю и уважаю Анну; я прошу, умоляю вас сказать мне, что такое между вами? в чем вы обвиняете ее?
Alexey Alexandrovitch frowned, and almost closing his eyes, dropped his head.
Алексей Александрович поморщился и, почти закрыв глаза, опустил голову.
“I presume that your husband has told you the grounds on which I consider it necessary to change my attitude to Anna Arkadyevna?” he said, not looking her in the face, but eyeing with displeasure Shtcherbatsky, who was walking across the drawing-room.
— Я полагаю, что муж передал вам те причины, почему я считаю нужным изменить прежние свои отношения к Анне Аркадьевне, — сказал он, не глядя ей в глаза, а недовольно оглядывая проходившего через гостиную Щербацкого.
“I don’t believe it, I don’t believe it, I can’t believe it!” Dolly said, clasping her bony hands before her with a vigorous gesture. She rose quickly, and laid her hand on Alexey Alexandrovitch’s sleeve. “We shall be disturbed here. Come this way, please.”
— Я не верю, не верю, не могу верить этому! — сжимая пред собой свои костлявые руки, с энергичным жестом проговорила Долли. Она быстро встала и положила свою руку на рукав Алексея Александровича. — Нам помешают здесь. Пойдемте сюда, пожалуйста.
Dolly’s agitation had an effect on Alexey Alexandrovitch. He got up and submissively followed her to the schoolroom. They sat down to a table covered with an oilcloth cut in slits by penknives.
Волнение Долли действовало на Алексея Александровича. Он встал и покорно пошел за нею в классную комнату. Они сели за стол, обтянутый изрезанною перочинными ножами клеенкой.
“I don’t, I don’t believe it!” Dolly said, trying to catch his glance that avoided her.
— Я не верю, не верю этому! — проговорила Долли, стараясь уловить его избегающий ее взгляд.
“One cannot disbelieve facts, Darya Alexandrovna,” said he, with an emphasis on the word “facts.”
— Нельзя не верить фактам, Дарья Александровна, — сказал он, ударяя на слово фактам.
“But what has she done?” said Darya Alexandrovna. “What precisely has she done?”
— Но что же она сделала? — проговорила Дарья Александровна. — Что именно она сделала?
“She has forsaken her duty, and deceived her husband. That’s what she has done,” said he.
— Она презрела свои обязанности и изменила своему мужу. Вот что она сделала, — сказал он.
“No, no, it can’t be! No, for God’s sake, you are mistaken,” said Dolly, putting her hands to her temples and closing her eyes.
— Нет, нет, не может быть! Нет, ради Бога, вы ошиблись! — говорила Долли, дотрагиваясь руками до висков и закрывая глаза.
Alexey Alexandrovitch smiled coldly, with his lips alone, meaning to signify to her and to himself the firmness of his conviction; but this warm defense, though it could not shake him, reopened his wound. He began to speak with greater heat.
Алексей Александрович холодно улыбнулся одними губами, желая показать ей и самому себе твердость своего убеждения; но эта горячая защита, хотя и не колебала его, растравляла его рану. Он заговорил с большим оживлением.
“It is extremely difficult to be mistaken when a wife herself informs her husband of the fact—informs him that eight years of her life, and a son, all that’s a mistake, and that she wants to begin life again,” he said angrily, with a snort.
— Весьма трудно ошибаться, когда жена сама объявляет о том мужу. Объявляет, что восемь лет жизни и сын — что всё это ошибка и что она хочет жить сначала, — сказал он сердито, сопя носом.
“Anna and sin—I cannot connect them, I cannot believe it!”
— Анна и порок — я не могу соединить, не могу верить этому.
“Darya Alexandrovna,” he said, now looking straight into Dolly’s kindly, troubled face, and feeling that his tongue was being loosened in spite of himself, “I would give a great deal for doubt to be still possible. When I doubted, I was miserable, but it was better than now. When I doubted, I had hope; but now there is no hope, and still I doubt of everything. I am in such doubt of everything that I even hate my son, and sometimes do not believe he is my son. I am very unhappy.”
— Дарья Александровна! — сказал он, теперь прямо взглянув в доброе взволнованное лицо Долли и чувствуя, что язык его невольно развязывается. — Я бы дорого дал, чтобы сомнение еще было возможно. Когда я сомневался, мне было тяжело, но легче, чем теперь. Когда я сомневался, то была надежда; но теперь нет надежды, и я всё-таки сомневаюсь во всем. Я так сомневаюсь во всем, что я ненавижу сына и иногда не верю, что это мой сын. Я очень несчастлив.
He had no need to say that. Darya Alexandrovna had seen that as soon as he glanced into her face; and she felt sorry for him, and her faith in the innocence of her friend began to totter.
Ему не нужно было говорить этого. Дарья Александровна поняла это, как только он взглянул ей в лицо; и ей стало жалко его, и вера в невинность ее друга поколебалась в ней.
“Oh, this is awful, awful! But can it be true that you are resolved on a divorce?”
— Ах! это ужасно, ужасно! Но неужели это правда, что вы решились на развод?
“I am resolved on extreme measures. There is nothing else for me to do.”
— Я решился на последнюю меру. Мне больше нечего делать.
“Nothing else to do, nothing else to do....” she replied, with tears in her eyes. “Oh no, don’t say nothing else to do!” she said.
— Нечего делать, нечего делать... — проговорила она со слезами на глазах. — Нет, не нечего делать! — сказала она.
“What is horrible in a trouble of this kind is that one cannot, as in any other—in loss, in death—bear one’s trouble in peace, but that one must act,” said he, as though guessing her thought. “One must get out of the humiliating position in which one is placed; one can’t live à trois.”
— То-то и ужасно в этом роде горя, что нельзя, как во всяком другом — в потере, в смерти, нести крест, а тут нужно действовать, — сказал он, как будто угадывая ее мысль. — Нужно выйти из того унизительного положения, в которой вы поставлены; нельзя жить втроем.
“I understand, I quite understand that,” said Dolly, and her head sank. She was silent for a little, thinking of herself, of her own grief in her family, and all at once, with an impulsive movement, she raised her head and clasped her hands with an imploring gesture. “But wait a little! You are a Christian. Think of her! What will become of her, if you cast her off?”
— Я понимаю, я очень понимаю это, — сказала Долли и опустила голову. Она помолчала, думая о себе, о своем семейном горе, и вдруг энергическим жестом подняла голову и умоляющим жестом сложила руки. — Но постойте! Вы христианин. Подумайте о ней! Что с ней будет, если вы бросите ее?
“I have thought, Darya Alexandrovna, I have thought a great deal,” said Alexey Alexandrovitch. His face turned red in patches, and his dim eyes looked straight before him. Darya Alexandrovna at that moment pitied him with all her heart. “That was what I did indeed when she herself made known to me my humiliation; I left everything as of old. I gave her a chance to reform, I tried to save her. And with what result? She would not regard the slightest request—that she should observe decorum,” he said, getting heated. “One may save anyone who does not want to be ruined; but if the whole nature is so corrupt, so depraved, that ruin itself seems to be her salvation, what’s to be done?”
— Я думал, Дарья Александровна, и много думал, — говорил Алексей Александрович. Лицо его покраснело пятнами, и мутные глаза глядели прямо на нее. Дарья Александровна теперь всею душой уже жалела его. — Я это самое сделал после того, как мне объявлен был ею же самой мой позор; я оставил всё по старому. Я дал возможность исправления, я старался спасти ее. И что же? Она не исполнила самого легкого требования — соблюдения приличий, — говорил он разгорячаясь. — Спасать можно человека, который не хочет погибать; но если натура вся так испорчена, развращена, что самая погибель кажется ей спасением, то что же делать?
“Anything, only not divorce!” answered Darya Alexandrovna
— Всё, только не развод! — отвечала Дарья Александровна.
“But what is anything?”
— Но что же всё?
“No, it is awful! She will be no one’s wife, she will be lost!”
— Нет, это ужасно. Она будет ничьей женой, она погибнет!
“What can I do?” said Alexey Alexandrovitch, raising his shoulders and his eyebrows. The recollection of his wife’s last act had so incensed him that he had become frigid, as at the beginning of the conversation. “I am very grateful for your sympathy, but I must be going,” he said, getting up.
— Что же я могу сделать? — подняв плечи и брови, сказал Алексей Александрович. Воспоминание о последнем проступке жены так раздражило его, что он опять стал холоден, как и при начале разговора. — Я очень вас благодарю за ваше участие, но мне пора, — сказал он вставая.
“No, wait a minute. You must not ruin her. Wait a little; I will tell you about myself. I was married, and my husband deceived me; in anger and jealousy, I would have thrown up everything, I would myself.... But I came to myself again; and who did it? Anna saved me. And here I am living on. The children are growing up, my husband has come back to his family, and feels his fault, is growing purer, better, and I live on.... I have forgiven it, and you ought to forgive!”
— Нет, постойте! Вы не должны погубить ее. Постойте, я вам скажу про себя. Я вышла замуж, и муж обманывал меня; в злобе, ревности я хотела всё бросить, я хотела сама... Но я опомнилась, и кто же? Анна спасла меня. И вот я живу. Дети растут, муж возвращается в семью и чувствует свою неправоту, делается чище, лучше, и я живу... Я простила, и вы должны простить!
Alexey Alexandrovitch heard her, but her words had no effect on him now. All the hatred of that day when he had resolved on a divorce had sprung up again in his soul. He shook himself, and said in a shrill, loud voice:
Алексей Александрович слушал, но слова ее уже не действовали на него. В душе его опять поднялась вся злоба того дня, когда он решился на развод. Он отряхнулся и заговорил пронзительным, громким голосом:
“Forgive I cannot, and do not wish to, and I regard it as wrong. I have done everything for this woman, and she has trodden it all in the mud to which she is akin. I am not a spiteful man, I have never hated anyone, but I hate her with my whole soul, and I cannot even forgive her, because I hate her too much for all the wrong she has done me!” he said, with tones of hatred in his voice.
— Простить я не могу, и не хочу, и считаю несправедливым. Я для этой женщины сделал всё, и она затоптала всё в грязь, которая ей свойственна. Я не злой человек, я никогда никого не ненавидел, но ее я ненавижу всеми силами души и не могу даже простить ее, потому что слишком ненавижу за всё то зло, которое она сделала мне! — проговорил он со слезами злобы в голосе.
“Love those that hate you....” Darya Alexandrovna whispered timorously.
— Любите ненавидящих вас... — стыдливо прошептала Дарья Александровна.
Alexey Alexandrovitch smiled contemptuously. That he knew long ago, but it could not be applied to his case.
Алексей Александрович презрительно усмехнулся. Это он давно знал, но это не могло быть приложимо к его случаю.
“Love those that hate you, but to love those one hates is impossible. Forgive me for having troubled you. Everyone has enough to bear in his own grief!” And regaining his self-possession, Alexey Alexandrovitch quietly took leave and went away.
— Любите ненавидящих вас, а любить тех, кого ненавидишь, нельзя. Простите, что я вас расстроил. У каждого своего горя достаточно! — И, овладев собой, Алексей Александрович спокойно простился и уехал.