Unconsciously going over in his memory the conversations that had taken place during and after dinner, Alexey Alexandrovitch returned to his solitary room. Darya Alexandrovna’s words about forgiveness had aroused in him nothing but annoyance. The applicability or non-applicability of the Christian precept to his own case was too difficult a question to be discussed lightly, and this question had long ago been answered by Alexey Alexandrovitch in the negative. Of all that had been said, what stuck most in his memory was the phrase of stupid, good-natured Turovtsin—“Acted like a man, he did! Called him out and shot him!” Everyone had apparently shared this feeling, though from politeness they had not expressed it.
Невольно перебирая в своем воспоминании впечатление разговоров, веденных во время и после обеда, Алексей Александрович возвращался в свой одинокий нумер. Слова Дарьи Александровны о прощении произвели в нем только досаду. Приложение или неприложение христианского правила к своему случаю был вопрос слишком трудный, о котором нельзя было говорить слегка, и вопрос этот был уже давно решен Алексеем Александровичем отрицательно. Из всего сказанного наиболее запали в его воображение слова глупого, доброго Туровцына: молодецки поступил, вызвал на дуэль и убил. Все, очевидно, сочувствовали этому, хотя из учтивости и не высказали этого.
“But the matter is settled, it’s useless thinking about it,” Alexey Alexandrovitch told himself. And thinking of nothing but the journey before him, and the revision work he had to do, he went into his room and asked the porter who escorted him where his man was. The porter said that the man had only just gone out. Alexey Alexandrovitch ordered tea to be sent him, sat down to the table, and taking the guidebook, began considering the route of his journey.
«Впрочем, это дело кончено, нечего думать об этом», сказал себе Алексей Александрович. И, думая только о предстоящем отъезде и деле ревизии, он вошел в свой нумер и спросил у провожавшего швейцара, где его лакей; швейцар сказал, что лакей только что вышел. Алексей Александрович велел себе подать чаю, сел к столу и, взяв Фрума, стал соображать маршрут путешествия.
“Two telegrams,” said his manservant, coming into the room. “I beg your pardon, your excellency; I’d only just that minute gone out.”
— Две телеграммы, — сказал вернувшийся лакей, входя в комнату. — Извините, ваше превосходительство, я только что вышел.
Alexey Alexandrovitch took the telegrams and opened them. The first telegram was the announcement of Stremov’s appointment to the very post Karenin had coveted. Alexey Alexandrovitch flung the telegram down, and flushing a little, got up and began to pace up and down the room. “Quos vult perdere dementat,” he said, meaning by quos the persons responsible for this appointment. He was not so much annoyed that he had not received the post, that he had been conspicuously passed over; but it was incomprehensible, amazing to him that they did not see that the wordy phrase-monger Stremov was the last man fit for it. How could they fail to see how they were ruining themselves, lowering their prestige by this appointment?
Алексей Александрович взял телеграммы и распечатал. Первая телеграмма было известие о назначении Стремова на то самое место, которого желал Каренин. Алексей Александрович бросил депешу и, покраснев, встал и стал ходить по комнате. «Quos vult perdere dementat», сказал он, разумея под quos те лица, которые содействовали этому назначению. Ему не то было досадно, что не он получил это место, что его, очевидно, обошли; но ему непонятно, удивительно было, как они не видали, что болтун, фразер Стремов менее всякого другого способен к этому. Как они не видали, что они губили себя, свой prestige этим назначением!
“Something else in the same line,” he said to himself bitterly, opening the second telegram. The telegram was from his wife. Her name, written in blue pencil, “Anna,” was the first thing that caught his eye. “I am dying; I beg, I implore you to come. I shall die easier with your forgiveness,” he read. He smiled contemptuously, and flung down the telegram. That this was a trick and a fraud, of that, he thought for the first minute, there could be no doubt.
«Что-нибудь еще в этом роде», сказал он себе желчно, открывая вторую депешу. Телеграмма была от жены. Подпись ее синим карандашом, «Анна», первая бросилась ему в глаза. «Умираю, прошу, умоляю приехать. Умру с прощением спокойнее», прочел он. Он презрительно улыбнулся и бросил телеграмму. Что это был обман и хитрость, в этом, как ему казалось в первую минуту, не могло быть никакого сомнения.
“There is no deceit she would stick at. She was near her confinement. Perhaps it is the confinement. But what can be their aim? To legitimize the child, to compromise me, and prevent a divorce,” he thought. “But something was said in it: I am dying....” He read the telegram again, and suddenly the plain meaning of what was said in it struck him. “And if it is true?” he said to himself. “If it is true that in the moment of agony and nearness to death she is genuinely penitent, and I, taking it for a trick, refuse to go? That would not only be cruel, and everyone would blame me, but it would be stupid on my part.”
«Нет обмана, пред которым она бы остановилась. Она должна родить. Может быть, болезнь родов. Но какая же их цель? Узаконить ребенка, компрометировать меня и помешать разводу, — думал он. Но что-то там сказано: умираю»... Он перечел телеграмму; и вдруг прямой смысл того, что было сказано в ней, поразил его. «А если это правда? — сказал он себе. — Если правда, что в минуту страданий и близости смерти она искренно раскаивается, и я, приняв это за обман, откажусь приехать? Это будет не только жестоко, и все осудят меня, но это будет глупо с моей стороны».
“Piotr, call a coach; I am going to Petersburg,” he said to his servant.
— Петр, останови карету. Я еду в Петербург, — сказал он лакею.
Alexey Alexandrovitch decided that he would go to Petersburg and see his wife. If her illness was a trick, he would say nothing and go away again. If she was really in danger, and wished to see him before her death, he would forgive her if he found her alive, and pay her the last duties if he came too late.
Алексей Александрович решил, что поедет в Петербург и увидит жену. Если ее болезнь есть обман, то он промолчит и уедет. Если она действительно больна при смерти и желает его видеть пред смертью, то он простит ее, если застанет в живых, и отдаст последний долг, если приедет слишком поздно.
All the way he thought no more of what he ought to do.
Всю дорогу он не думал больше о том, что ему делать.
With a sense of weariness and uncleanness from the night spent in the train, in the early fog of Petersburg Alexey Alexandrovitch drove through the deserted Nevsky and stared straight before him, not thinking of what was awaiting him. He could not think about it, because in picturing what would happen, he could not drive away the reflection that her death would at once remove all the difficulty of his position. Bakers, closed shops, night-cabmen, porters sweeping the pavements flashed past his eyes, and he watched it all, trying to smother the thought of what was awaiting him, and what he dared not hope for, and yet was hoping for. He drove up to the steps. A sledge and a carriage with the coachman asleep stood at the entrance. As he went into the entry, Alexey Alexandrovitch, as it were, got out his resolution from the remotest corner of his brain, and mastered it thoroughly. Its meaning ran: “If it’s a trick, then calm contempt and departure. If truth, do what is proper.”
С чувством усталости и нечистоты, производимым ночью в вагоне, в раннем тумане Петербурга Алексей Александрович ехал по пустынному Невскому и глядел пред собою, не думая о том, что ожидало его. Он не мог думать об этом, потому что, представляя себе то, что будет, он не мог отогнать предположения о том, что смерть ее развяжет сразу всю трудность его положения. Хлебники, лавки запертые, ночные извозчики, дворники, метущие тротуары, мелькали в его глазах, и он наблюдал всё это, стараясь заглушить в себе мысль о том, что ожидает его и чего он не смеет желать и всё-таки желает. Он подъехал к крыльцу. Извозчик и карета со спящим кучером стояли у подъезда. Входя в сени, Алексей Александрович как бы достал из дальнего угла своего мозга решение и справился с ним. Там значилось: «Если обман, то презрение спокойное, и уехать. Если правда, то соблюсти приличия».
The porter opened the door before Alexey Alexandrovitch rang. The porter, Kapitonitch, looked queer in an old coat, without a tie, and in slippers.
Швейцар отворил дверь еще прежде, чем Алексей Александрович позвонил. Швейцар Петров, иначе Капитоныч, имел странный вид в старом сюртуке, без галстука и в туфлях.
“How is your mistress?”
— Что барыня?
“A successful confinement yesterday.”
— Вчера разрешились благополучно.
Alexey Alexandrovitch stopped short and turned white. He felt distinctly now how intensely he had longed for her death.
Алексей Александрович остановился и побледнел. Он ясно понял теперь, с какой силой он желал ее смерти.
“And how is she?”
— А здоровье?
Korney in his morning apron ran downstairs.
Корней в утреннем фартуке сбежал с лестницы
“Very ill,” he answered. “There was a consultation yesterday, and the doctor’s here now.”
— Очень плохи, — ответил он. — Вчера был докторский съезд, и теперь доктор здесь.
“Take my things,” said Alexey Alexandrovitch, and feeling some relief at the news that there was still hope of her death, he went into the hall.
— Возьми вещи, — сказал Алексей Александрович, и, испытывая некоторое облегчение от известия, что есть всё-таки надежда смерти, он вошел в переднюю.
On the hatstand there was a military overcoat. Alexey Alexandrovitch noticed it and asked:
На вешалке было военное пальто. Алексей Александрович заметил это и спросил:
“Who is here?”
— Кто здесь?
“The doctor, the midwife, and Count Vronsky.”
— Доктор, акушерка и граф Вронский.
Alexey Alexandrovitch went into the inner rooms.
Алексей Александрович прошел во внутрение комнаты.
In the drawing-room there was no one; at the sound of his steps there came out of her boudoir the midwife in a cap with lilac ribbons.
В гостиной никого не было; из ее кабинета на звук его шагов вышла акушерка в чепце с лиловыми лентами.
She went up to Alexey Alexandrovitch, and with the familiarity given by the approach of death took him by the arm and drew him towards the bedroom.
Она подошла к Алексею Александровичу и с фамильярностью близости смерти, взяв его за руку, повела в спальню.
“Thank God you’ve come! She keeps on about you and nothing but you,” she said.
— Слава Богу, что вы приехали! Только об вас и об вас, — сказала она.
“Make haste with the ice!” the doctor’s peremptory voice said from the bedroom.
— Дайте же льду скорее! — сказал из спальни повелительный голос доктора.
Alexey Alexandrovitch went into her boudoir. At the table, sitting sideways in a low chair, was Vronsky, his face hidden in his hands, weeping. He jumped up at the doctor’s voice, took his hands from his face, and saw Alexey Alexandrovitch. Seeing the husband, he was so overwhelmed that he sat down again, drawing his head down to his shoulders, as if he wanted to disappear; but he made an effort over himself, got up and said:
Алексей Александрович прошел в ее кабинет. У ее стола боком к спинке на низком стуле сидел Вронский и, закрыв лицо руками, плакал. Он вскочил на голос доктора, отнял руки от лица и увидал Алексея Александровича. Увидав мужа, он так смутился, что опять сел, втягивая голову в плечи, как бы желая исчезнуть куда-нибудь; но он сделал усилие над собой, поднялся и сказал:
“She is dying. The doctors say there is no hope. I am entirely in your power, only let me be here ... though I am at your disposal. I....”
— Она умирает. Доктора сказали, что нет надежды. Я весь в вашей власти, но позвольте мне быть тут... впрочем, я в вашей воле, я...
Alexey Alexandrovitch, seeing Vronsky’s tears, felt a rush of that nervous emotion always produced in him by the sight of other people’s suffering, and turning away his face, he moved hurriedly to the door, without hearing the rest of his words. From the bedroom came the sound of Anna’s voice saying something. Her voice was lively, eager, with exceedingly distinct intonations. Alexey Alexandrovitch went into the bedroom, and went up to the bed. She was lying turned with her face towards him. Her cheeks were flushed crimson, her eyes glittered, her little white hands thrust out from the sleeves of her dressing gown were playing with the quilt, twisting it about. It seemed as though she were not only well and blooming, but in the happiest frame of mind. She was talking rapidly, musically, and with exceptionally correct articulation and expressive intonation.
Алексей Александрович, увидав слезы Вронского, почувствовал прилив того душевного расстройства, которое производил в нем вид страданий других людей и, отворачивая лицо, он, не дослушав его слов, поспешно пошел к двери. Из спальни слышался голос Анны, говорившей что-то. Голос ее был веселый, оживленный, с чрезвычайно определенными интонациями. Алексей Александрович вошел в спальню и подошел к кровати. Она лежала, повернувшись лицом к нему. Щеки рдели румянцем, глаза блестели, маленькие белые руки, высовываясь из манжет кофты, играли, перевивая его, углом одеяла. Казалось, она была не только здорова и свежа, но в наилучшем расположении духа. Она говорила скоро, звучно и с необыкновенно правильными и прочувствованными интонациями.
“For Alexey—I am speaking of Alexey Alexandrovitch (what a strange and awful thing that both are Alexey, isn’t it?)—Alexey would not refuse me. I should forget, he would forgive.... But why doesn’t he come? He’s so good he doesn’t know himself how good he is. Ah, my God, what agony! Give me some water, quick! Oh, that will be bad for her, my little girl! Oh, very well then, give her to a nurse. Yes, I agree, it’s better in fact. He’ll be coming; it will hurt him to see her. Give her to the nurse.”
— Потому что Алексей, я говорю про Алексея Александровича (какая странная, ужасная судьба, что оба Алексеи, не правда ли?), Алексей не отказал бы мне. Я бы забыла, он бы простил... Да что ж он не едет? Он добр, он сам не знает, как он добр. Ах! Боже мой, какая тоска! Дайте мне поскорей воды! Ах, это ей, девочке моей, будет вредно! Ну, хорошо, ну дайте ей кормилицу. Ну, я согласна, это даже лучше. Он приедет, ему больно будет видеть ее. Отдайте ее.
“Anna Arkadyevna, he has come. Here he is!” said the midwife, trying to attract her attention to Alexey Alexandrovitch.
— Анна Аркадьевна, он приехал. Вот он! — говорила акушерка, стараясь обратить на Алексея Александровича ее внимание.
“Oh, what nonsense!” Anna went on, not seeing her husband. “No, give her to me; give me my little one! He has not come yet. You say he won’t forgive me, because you don’t know him. No one knows him. I’m the only one, and it was hard for me even. His eyes I ought to know—Seryozha has just the same eyes—and I can’t bear to see them because of it. Has Seryozha had his dinner? I know everyone will forget him. He would not forget. Seryozha must be moved into the corner room, and Mariette must be asked to sleep with him.”
— Ах, какой вздор! — продолжала Анна, не видя мужа. — Да дайте мне ее, девочку, дайте! Он еще не приехал. Вы оттого говорите, что не простит, что вы не знаете его. Никто не знал. Одна я, и то мне тяжело стало. Его глаза, надо знать, у Сережи точно такие же, и я их видеть не могу от этого. Дали ли Сереже обедать? Ведь я знаю, все забудут. Он бы не забыл. Надо Сережу перевести в угольную и Mariette попросить с ним лечь.
All of a sudden she shrank back, was silent; and in terror, as though expecting a blow, as though to defend herself, she raised her hands to her face. She had seen her husband.
Вдруг она сжалась, затихла и с испугом, как будто ожидая удара, как будто защищаясь, подняла руки к лицу. Она увидала мужа.
“No, no!” she began. “I am not afraid of him; I am afraid of death. Alexey, come here. I am in a hurry, because I’ve no time, I’ve not long left to live; the fever will begin directly and I shall understand nothing more. Now I understand, I understand it all, I see it all!”
— Нет, нет, — заговорила она, — я не боюсь его, я боюсь смерти. Алексей, подойди сюда. Я тороплюсь оттого, что мне некогда, мне осталось жить немного, сейчас начнется жар, и я ничего уже не пойму. Теперь я понимаю, и всё понимаю, я всё вижу.
Alexey Alexandrovitch’s wrinkled face wore an expression of agony; he took her by the hand and tried to say something, but he could not utter it; his lower lip quivered, but he still went on struggling with his emotion, and only now and then glanced at her. And each time he glanced at her, he saw her eyes gazing at him with such passionate and triumphant tenderness as he had never seen in them.
Сморщенное лицо Алексея Александровича приняло страдальческое выражение; он взял ее за руку и хотел что-то сказать, но никак не мог выговорить; нижняя губа его дрожала, но он всё еще боролся с своим волнением и только изредка взглядывал на нее. И каждый раз, как он взглядывал, он видел глаза ее, которые смотрели на него с такою умиленною и восторженною нежностью, какой он никогда не видал в них.
“Wait a minute, you don’t know ... stay a little, stay!...” She stopped, as though collecting her ideas. “Yes,” she began; “yes, yes, yes. This is what I wanted to say. Don’t be surprised at me. I’m still the same.... But there is another woman in me, I’m afraid of her: she loved that man, and I tried to hate you, and could not forget about her that used to be. I’m not that woman. Now I’m my real self, all myself. I’m dying now, I know I shall die, ask him. Even now I feel—see here, the weights on my feet, on my hands, on my fingers. My fingers—see how huge they are! But this will soon all be over.... Only one thing I want: forgive me, forgive me quite. I’m terrible, but my nurse used to tell me; the holy martyr—what was her name? She was worse. And I’ll go to Rome; there’s a wilderness, and there I shall be no trouble to anyone, only I’ll take Seryozha and the little one.... No, you can’t forgive me! I know, it can’t be forgiven! No, no, go away, you’re too good!” She held his hand in one burning hand, while she pushed him away with the other. The nervous agitation of Alexey Alexandrovitch kept increasing, and had by now reached such a point that he ceased to struggle with it. He suddenly felt that what he had regarded as nervous agitation was on the contrary a blissful spiritual condition that gave him all at once a new happiness he had never known. He did not think that the Christian law that he had been all his life trying to follow, enjoined on him to forgive and love his enemies; but a glad feeling of love and forgiveness for his enemies filled his heart. He knelt down, and laying his head in the curve of her arm, which burned him as with fire through the sleeve, he sobbed like a little child. She put her arm around his head, moved towards him, and with defiant pride lifted up her eyes.
— Подожди, ты не знаешь... Постойте, постойте... — она остановилась, как бы собираясь с мыслями. — Да, — начинала она. — Да, да, да. Вот что я хотела сказать. Не удивляйся на меня. Я всё та же... Но во мне есть другая, я ее боюсь — она полюбила того, и я хотела возненавидеть тебя и не могла забыть про ту, которая была прежде. Та не я. Теперь я настоящая, я вся. Я теперь умираю, я знаю, что умру, спроси у него. Я и теперь чувствую, вот они, пуды на руках, на ногах, на пальцах. Пальцы вот какие — огромные! Но это всё скоро кончится... Одно мне нужно: ты прости меня, прости совсем! Я ужасна, но мне няня говорила: святая мученица — как ее звали? — она хуже была. И я поеду в Рим, там пустыня, и тогда я никому не буду мешать, только Сережу возьму и девочку... Нет, ты не можешь простить! Я знаю, этого нельзя простить! Нет, нет, уйди, ты слишком хорош! — Она держала одною горячею рукой его руку, другою отталкивала его. Душевное расстройство Алексея Александровича всё усиливалось и дошло теперь до такой степени, что он уже перестал бороться с ним; он вдруг почувствовал, что то, что он считал душевным расстройством, было, напротив, блаженное состояние души, давшее ему вдруг новое, никогда неиспытанное им счастье. Он не думал, что тот христианский закон, которому он всю жизнь свою хотел следовать, предписывал ему прощать и любить своих врагов; но радостное чувство любви и прощения к врагам наполняло его душу. Он стоял на коленах и, положив голову на сгиб ее руки, которая жгла его огнем через кофту, рыдал, как ребенок. Она обняла его плешивеющую голову, подвинулась к нему и с вызывающею гордостью подняла кверху глаза.
“That is he. I knew him! Now, forgive me, everyone, forgive me!... They’ve come again; why don’t they go away?... Oh, take these cloaks off me!”
— Вот он, я знала! Теперь прощайте все, прощайте!.. Опять они пришли, отчего они не уходят?.. Да снимите же с меня эти шубы!
The doctor unloosed her hands, carefully laying her on the pillow, and covered her up to the shoulders. She lay back submissively, and looked before her with beaming eyes.
Доктор отнял ее руки, осторожно положил ее на подушку и накрыл с плечами. Она покорно легла навзничь и смотрела пред собой сияющим взглядом.
“Remember one thing, that I needed nothing but forgiveness, and I want nothing more.... Why doesn’t he come?” she said, turning to the door towards Vronsky. “Do come, do come! Give him your hand.”
— Помни одно, что мне нужно было одно прощение, и ничего больше я не хочу... Отчего ж он не придет? — заговорила она, обращаясь в дверь к Вронскому. — Подойди, подойди! Подай ему руку.
Vronsky came to the side of the bed, and seeing Anna, again hid his face in his hands.
Вронский подошел к краю кровати и, увидав ее, опять закрыл лицо руками.
“Uncover your face—look at him! He’s a saint,” she said. “Oh! uncover your face, do uncover it!” she said angrily. “Alexey Alexandrovitch, do uncover his face! I want to see him.”
— Открой лицо, смотри на него. Он святой, — сказала она. — Да открой, открой лицо! — сердито заговорила она. — Алексей Александрович, открой ему лицо! Я хочу его видеть.
Alexey Alexandrovitch took Vronsky’s hands and drew them away from his face, which was awful with the expression of agony and shame upon it.
Алексей Александрович взял руки Вронского и отвел их от лица, ужасного по выражению страдания и стыда, которые были на нем.
“Give him your hand. Forgive him.”
— Подай ему руку. Прости его.
Alexey Alexandrovitch gave him his hand, not attempting to restrain the tears that streamed from his eyes.
Алексей Александрович подал ему руку, не удерживая слез, которые лились из его глав.
“Thank God, thank God!” she said, “now everything is ready. Only to stretch my legs a little. There, that’s capital. How badly these flowers are done—not a bit like a violet,” she said, pointing to the hangings. “My God, my God! when will it end? Give me some morphine. Doctor, give me some morphine! Oh, my God, my God!”
— Слава Богу, слава Богу, — заговорила она, — теперь всё. готово. Только немножко вытянуть ноги. Вот так, вот прекрасно. Как эти цветы сделаны без вкуса, совсем не похоже на фиалку, — говорила она, указывая на обои. — Боже мой! Боже мой. Когда это кончится? Дайте мне морфину. Доктор! дайте же морфину. О, Боже мой, Боже мой!
And she tossed about on the bed.
И она заметалась на постели.
The doctors said that it was puerperal fever, and that it was ninety-nine chances in a hundred it would end in death. The whole day long there was fever, delirium, and unconsciousness. At midnight the patient lay without consciousness, and almost without pulse.
Доктор и доктора говорили, что это была родильная горячка, в которой из ста было 99 шансов, что кончится смертью. Весь день был жар, бред и беспамятство. К полночи больная лежала без чувств и почти без пульса.
The end was expected every minute.
Ждали конца каждую минуту.
Vronsky had gone home, but in the morning he came to inquire, and Alexey Alexandrovitch meeting him in the hall, said: “Better stay, she might ask for you,” and himself led him to his wife’s boudoir. Towards morning, there was a return again of excitement, rapid thought and talk, and again it ended in unconsciousness. On the third day it was the same thing, and the doctors said there was hope. That day Alexey Alexandrovitch went into the boudoir where Vronsky was sitting, and closing the door sat down opposite him.
Вронский уехал домой, но утром он приехал узнать, и Алексей Александрович, встретив его в передней, сказал: — Оставайтесь, может быть, она спросит вас, — и сам провел его в кабинет жены. К утру опять началось волнение, живость, быстрота мысли и речи, и опять кончилось беспамятством. На третий день было то же, и доктора сказали, что есть надежда. В этот день Алексей Александрович вышел в кабинет, где сидел Вронский, и, заперев дверь, сел против него.
“Alexey Alexandrovitch,” said Vronsky, feeling that a statement of the position was coming, “I can’t speak, I can’t understand. Spare me! However hard it is for you, believe me, it is more terrible for me.”
— Алексей Александрович, — сказал Вронский, чувствуя что приближается объяснение, — я не могу говорить, не могу понимать. Пощадите меня! Как вам ни тяжело, поверьте, что мне еще ужаснее.
He would have risen; but Alexey Alexandrovitch took him by the hand and said:
Он хотел встать. Но Алексей Александрович взял его руку и сказал.
“I beg you to hear me out; it is necessary. I must explain my feelings, the feelings that have guided me and will guide me, so that you may not be in error regarding me. You know I had resolved on a divorce, and had even begun to take proceedings. I won’t conceal from you that in beginning this I was in uncertainty, I was in misery; I will confess that I was pursued by a desire to revenge myself on you and on her. When I got the telegram, I came here with the same feelings; I will say more, I longed for her death. But....” He paused, pondering whether to disclose or not to disclose his feeling to him. “But I saw her and forgave her. And the happiness of forgiveness has revealed to me my duty. I forgive completely. I would offer the other cheek, I would give my cloak if my coat be taken. I pray to God only not to take from me the bliss of forgiveness!” Tears stood in his eyes, and the luminous, serene look in them impressed Vronsky. “This is my position: you can trample me in the mud, make me the laughing-stock of the world, I will not abandon her, and I will never utter a word of reproach to you,” Alexey Alexandrovitch went on. “My duty is clearly marked for me; I ought to be with her, and I will be. If she wishes to see you, I will let you know, but now I suppose it would be better for you to go away.”
— Я прошу вас выслушать меня, это необходимо. Я должен вам объяснить свои чувства, те, которые руководили мной и будут руководить, чтобы вы не заблуждались относительно меня. Вы знаете, что я решился на развод и даже начал это дело. Не скрою от вас, что, начиная дело, я был в нерешительности, я мучался; признаюсь вам, что желание мстить вам и ей преследовало меня. Когда я получил телеграмму, я поехал сюда с теми же чувствами, скажу больше: я желал ее смерти. Но... — он помолчал в раздумьи, открыть ли или не открыть ему свое чувство. — Но я увидел ее и простил. И счастье прощения открыло мне мою обязанность. Я простил совершенно. Я хочу подставить другую щеку, я хочу отдать рубаху, когда у меня берут кафтан, и молю Бога только о том, чтоб он не отнял у меня счастье прощения! — Слезы стояли в его глазах, и светлый, спокойный взгляд их поразил Вронского. — Вот мое положение. Вы можете затоптать меня в грязь, сделать посмешищем света, я не покину ее и никогда слова упрека не скажу вам, — продолжал он. — Моя обязанность ясно начертана для меня: я должен быть с ней и буду. Если она пожелает вас видеть, я дам вам знать, но теперь, я полагаю, вам лучше удалиться.
He got up, and sobs cut short his words. Vronsky too was getting up, and in a stooping, not yet erect posture, looked up at him from under his brows. He did not understand Alexey Alexandrovitch’s feeling, but he felt that it was something higher and even unattainable for him with his view of life.
Он встал, и рыданья прервали его речь. Вронский тоже поднялся и в нагнутом, невыпрямленном состоянии, исподлобья глядел на него. Он не понимал чувства Алексея Александровича. Но он чувствовал, что это было что-то высшее и даже недоступное ему в его мировоззрении.