After the conversation with Alexey Alexandrovitch, Vronsky went out onto the steps of the Karenins’ house and stood still, with difficulty remembering where he was, and where he ought to walk or drive. He felt disgraced, humiliated, guilty, and deprived of all possibility of washing away his humiliation. He felt thrust out of the beaten track along which he had so proudly and lightly walked till then. All the habits and rules of his life that had seemed so firm, had turned out suddenly false and inapplicable. The betrayed husband, who had figured till that time as a pitiful creature, an incidental and somewhat ludicrous obstacle to his happiness, had suddenly been summoned by her herself, elevated to an awe-inspiring pinnacle, and on the pinnacle that husband had shown himself, not malignant, not false, not ludicrous, but kind and straightforward and large. Vronsky could not but feel this, and the parts were suddenly reversed. Vronsky felt his elevation and his own abasement, his truth and his own falsehood. He felt that the husband was magnanimous even in his sorrow, while he had been base and petty in his deceit. But this sense of his own humiliation before the man he had unjustly despised made up only a small part of his misery. He felt unutterably wretched now, for his passion for Anna, which had seemed to him of late to be growing cooler, now that he knew he had lost her forever, was stronger than ever it had been. He had seen all of her in her illness, had come to know her very soul, and it seemed to him that he had never loved her till then. And now when he had learned to know her, to love her as she should be loved, he had been humiliated before her, and had lost her forever, leaving with her nothing of himself but a shameful memory. Most terrible of all had been his ludicrous, shameful position when Alexey Alexandrovitch had pulled his hands away from his humiliated face. He stood on the steps of the Karenins’ house like one distraught, and did not know what to do.
После разговора своего с Алексеем Александровичем Вронский вышел на крыльцо дома Карениных и остановился, с трудом вспоминая, где он и куда ему надо итти или ехать. Он чувствовал себя пристыженным, униженным, виноватым и лишенным возможности смыть свое унижение. Он чувствовал себя выбитым из той колеи, по которой он так гордо и легко шел до сих пор. Все, казавшиеся столь твердыми, привычки и уставы его жизни вдруг оказались ложными и неприложимыми. Обманутый муж, представлявшийся до сих пор жалким существом, случайною и несколько комическою помехой его счастью, вдруг ею же самой был вызван, вознесен на внушающую подобострастие высоту, и этот муж явился на этой высоте не злым, не фальшивым, не смешным, но добрым, простым и величественным. Этого не мог не чувствовать Вронский. Роли вдруг изменились. Вронский чувствовал его высоту и свое унижение, его правоту и свою неправду. Он почувствовал, что муж был великодушен и в своем горе, а он низок, мелочен в своем обмане. Но это сознание своей низости пред тем человеком, которого он несправедливо презирал, составляло только малую часть его горя. Он чувствовал себя невыразимо несчастным теперь оттого, что страсть его к Анне, которая охлаждалась, ему казалось, в последнее время, теперь, когда он знал, что навсегда потерял ее, стала сильнее, чем была когда-нибудь. Он увидал ее всю во время ее болезни, узнал ее душу, к ему казалось, что он никогда до тех пор не любил ее. И теперь-то, когда он узнал ее, полюбил, как должно было любить, он был унижен пред нею и потерял ее навсегда, оставив в ней о себе одно постыдное воспоминание. Ужаснее же всего было то смешное, постыдное положение его, когда Алексеи Александрович отдирал ему руки от его пристыженного лица. Он стоял на крыльце дома Карениных, как потерянный, и не знал, что делать.
“A sledge, sir?” asked the porter.
— Извозчика прикажете? — спросил швейцар.
“Yes, a sledge.”
— Да, извозчика.
On getting home, after three sleepless nights, Vronsky, without undressing, lay down flat on the sofa, clasping his hands and laying his head on them. His head was heavy. Images, memories, and ideas of the strangest description followed one another with extraordinary rapidity and vividness. First it was the medicine he had poured out for the patient and spilt over the spoon, then the midwife’s white hands, then the queer posture of Alexey Alexandrovitch on the floor beside the bed.
Вернувшись домой после трех бессонных ночей, Вронский, не раздеваясь, лег ничком на диван, сложив руки и положив на них голову. Голова его была тяжела. Представления, воспоминания и мысли самые странные с чрезвычайною быстротой и ясностью сменялись одна другою: то это было лекарство, которое он наливал больной и перелил через ложку, то белые руки акушерки, то странное положение Алексея Александровича на полу пред кроватью.
“To sleep! To forget!” he said to himself with the serene confidence of a healthy man that if he is tired and sleepy, he will go to sleep at once. And the same instant his head did begin to feel drowsy and he began to drop off into forgetfulness. The waves of the sea of unconsciousness had begun to meet over his head, when all at once—it was as though a violent shock of electricity had passed over him. He started so that he leaped up on the springs of the sofa, and leaning on his arms got in a panic onto his knees. His eyes were wide open as though he had never been asleep. The heaviness in his head and the weariness in his limbs that he had felt a minute before had suddenly gone.
«Заснуть! Забыть!» сказал он себе, со спокойною уверенностью здорового человека в том, что, если он устал и хочет спать, то сейчас же и заснет. И действительно, в то же мгновение в голове стало путаться, и он стал проваливаться в пропасть забвения. Волны моря бессознательной жизни стали уже сходиться над его головой, как вдруг, — точно сильнейший заряд электричества был разряжен в него, — он вздрогнул так, что всем телом подпрыгнул на пружинах дивана и, упершись руками, с испугом вскочил на колени. Глаза его были широко открыты, как будто он никогда не спал. Тяжесть головы и вялость членов, которые он испытывал за минуту, вдруг исчезли.
“You may trample me in the mud,” he heard Alexey Alexandrovitch’s words and saw him standing before him, and saw Anna’s face with its burning flush and glittering eyes, gazing with love and tenderness not at him but at Alexey Alexandrovitch; he saw his own, as he fancied, foolish and ludicrous figure when Alexey Alexandrovitch took his hands away from his face. He stretched out his legs again and flung himself on the sofa in the same position and shut his eyes.
«Вы можете затоптать в грязь», слышал он слова Алексея Александровича и видел его пред собой, и видел с горячечным румянцем и блестящими глазами лицо Анны, с нежностью и любовью смотрящее не на него, а на Алексея Александровича; он видел свою, как ему казалось, глупую и смешную фигуру, го когда Алексей Александрович отнял ему от лица руки. Он опять вытянул ноги и бросился на диван в прежней позе и закрыл глаза.
“To sleep! To forget!” he repeated to himself. But with his eyes shut he saw more distinctly than ever Anna’s face as it had been on the memorable evening before the races.
«Заснуть! заснуть!» повторил он себе. Но с закрытыми глазами он еще яснее видел лицо Анны таким, какое оно было в памятный ему вечер до скачек.
“That is not and will not be, and she wants to wipe it out of her memory. But I cannot live without it. How can we be reconciled? how can we be reconciled?” he said aloud, and unconsciously began to repeat these words. This repetition checked the rising up of fresh images and memories, which he felt were thronging in his brain. But repeating words did not check his imagination for long. Again in extraordinarily rapid succession his best moments rose before his mind, and then his recent humiliation. “Take away his hands,” Anna’s voice says. He takes away his hands and feels the shamestruck and idiotic expression of his face.
— Этого нет и не будет, и она желает стереть это из своего воспоминания. А я не могу жить без этого. Как же нам помириться, как же нам помириться? — сказал он вслух и бессознательно стал повторять эти слова. Это повторение слов удерживало возникновение новых образов и воспоминаний, которые, он чувствовал, толпились в его голове. Но повторение слов удержало воображение не надолго. Опять одна зa другой стали представляться с чрезвычайною быстротой лучшие минуты и вместе с ними недавнее унижение. «Отними руки», говорит голос Анны. Он отнимает руки и чувствует пристыженное и глупое выражение своего лица.
He still lay down, trying to sleep, though he felt there was not the smallest hope of it, and kept repeating stray words from some chain of thought, trying by this to check the rising flood of fresh images. He listened, and heard in a strange, mad whisper words repeated: “I did not appreciate it, did not make enough of it. I did not appreciate it, did not make enough of it.”
Он всё лежал, стараясь заснуть, хотя чувствовал, что не было ни малейшей надежды, и всё повторял шопотом случайные слова из какой-нибудь мысли, желая этим удержать возникновение новых образов. Он прислушался — и услыхал странным, сумасшедшим шопотом повторяемые слова: «не умел ценить, не умел пользоваться; не умел ценить, не умел пользоваться».
“What’s this? Am I going out of my mind?” he said to himself. “Perhaps. What makes men go out of their minds; what makes men shoot themselves?” he answered himself, and opening his eyes, he saw with wonder an embroidered cushion beside him, worked by Varya, his brother’s wife. He touched the tassel of the cushion, and tried to think of Varya, of when he had seen her last. But to think of anything extraneous was an agonizing effort. “No, I must sleep!” He moved the cushion up, and pressed his head into it, but he had to make an effort to keep his eyes shut. He jumped up and sat down. “That’s all over for me,” he said to himself. “I must think what to do. What is left?” His mind rapidly ran through his life apart from his love of Anna.
«Что это? или я с ума схожу? — сказал он себе. — Может быть. Отчего же и сходят с ума, отчего же и стреляются?» ответил он сам себе и, открыв глаза, с удивлением увидел подле своей головы шитую подушку работы Вари, жены брата. Он потрогал кисть подушки и попытался вспомнить о Варе, о том, когда он видел ее последний раз. Но думать о чем-нибудь постороннем было мучительно. «Нет, надо заснуть!» Он подвинул подушку и прижался к ней головой, но надо было делать усилие, чтобы держать глаза закрытыми. Он вскочил и сел. «Это кончено для меня, — сказал он себе. — Надо обдумать, что делать. Что осталось?» Мысль его быстро обежала жизнь вне его любви к Анне.
“Ambition? Serpuhovskoy? Society? The court?” He could not come to a pause anywhere. All of it had had meaning before, but now there was no reality in it. He got up from the sofa, took off his coat, undid his belt, and uncovering his hairy chest to breathe more freely, walked up and down the room. “This is how people go mad,” he repeated, “and how they shoot themselves ... to escape humiliation,” he added slowly.
«Честолюбие? Серпуховской? Свет? Двор?» Ни на чем он не мог остановиться. Всё это имело смысл прежде, но теперь ничего этого уже не было. Он встал с дивана, снял сюртук, выпустил ремень и, открыв мохнатую грудь, чтобы дышать свободнее, прошелся по комнате. «Так сходят с ума, — повторил он, — и так стреляются... чтобы не было стыдно», добавил он медленно.
He went to the door and closed it, then with fixed eyes and clenched teeth he went up to the table, took a revolver, looked round him, turned it to a loaded barrel, and sank into thought. For two minutes, his head bent forward with an expression of an intense effort of thought, he stood with the revolver in his hand, motionless, thinking. “Of course,” he said to himself, as though a logical, continuous, and clear chain of reasoning had brought him to an indubitable conclusion. In reality this “of course,” that seemed convincing to him, was simply the result of exactly the same circle of memories and images through which he had passed ten times already during the last hour—memories of happiness lost forever. There was the same conception of the senselessness of everything to come in life, the same consciousness of humiliation. Even the sequence of these images and emotions was the same.
Он подошел к двери и затворил ее; потом с остановившимся взглядом и со стиснутыми крепко зубами подошел к столу, взял револьвер, оглянул его, перевернул на заряженный ствол и задумался. Минуты две, опустив голову с выражением напряженного усилия мысли, стоял он с револьвером в руках неподвижно и думал. «Разумеется», сказал он себе, как будто логический, продолжительный и ясный ход мысли привел его к несомненному заключению. В действительности же, это убедительное для него «разумеется» было только последствием повторения точно такого же круга воспоминаний и представлений, чрез который он прошел уже десятки раз в этот час времени. Те же были воспоминания счастья, навсегда потерянного, то же представление бессмысленности всего предстоящего в жизни, то же сознание своего унижения. Та же была и последовательность этих представлений и чувств.
“Of course,” he repeated, when for the third time his thought passed again round the same spellbound circle of memories and images, and pulling the revolver to the left side of his chest, and clutching it vigorously with his whole hand, as it were, squeezing it in his fist, he pulled the trigger. He did not hear the sound of the shot, but a violent blow on his chest sent him reeling. He tried to clutch at the edge of the table, dropped the revolver, staggered, and sat down on the ground, looking about him in astonishment. He did not recognize his room, looking up from the ground, at the bent legs of the table, at the wastepaper basket, and the tiger-skin rug. The hurried, creaking steps of his servant coming through the drawing-room brought him to his senses. He made an effort at thought, and was aware that he was on the floor; and seeing blood on the tiger-skin rug and on his arm, he knew he had shot himself.
«Разумеется», повторил он, когда в третий раз мысль его направилась опять по тому же самому заколдованному кругу воспоминаний и мыслей, и, приложив револьвер к левой стороне груди и сильно дернувшись всей рукой, как бы вдруг сжимая ее в кулак, он потянул за гашетку. Он не слыхал звука выстрела, но сильный удар в грудь сбил его с ног. Он хотел удержаться за край стола, уронил револьвер, пошатнулся и сел на землю, удивленно оглядываясь вокруг себя. Он не узнавал своей комнаты, глядя снизу на выгнутые ножки стола, на корзинку для бумаг и тигровую шкуру. Быстрые скрипящие шаги слуги, шедшего по гостиной, заставили его опомниться. Он сделал усилие мысли и понял, что он на полу, и, увидав кровь на тигровой шкуре и у себя на руке, понял, что он стрелялся.
“Idiotic! Missed!” he said, fumbling after the revolver. The revolver was close beside him—he sought further off. Still feeling for it, he stretched out to the other side, and not being strong enough to keep his balance, fell over, streaming with blood.
— Глупо! Не попал, — проговорил он, шаря рукой за револьвером. Револьвер был подле него, — он искал дальше. Продолжая искать, он потянулся в другую сторону и, не в силах удержать равновесие, упал, истекая кровью.
The elegant, whiskered manservant, who used to be continually complaining to his acquaintances of the delicacy of his nerves, was so panic-stricken on seeing his master lying on the floor, that he left him losing blood while he ran for assistance. An hour later Varya, his brother’s wife, had arrived, and with the assistance of three doctors, whom she had sent for in all directions, and who all appeared at the same moment, she got the wounded man to bed, and remained to nurse him.
Элегантный слуга с бакенбардами, неоднократно жаловавшийся своим знакомым на слабость своих нерв, так испугался, увидав лежавшего на полу господина, что оставил его истекать кровью и убежал за помощью. Через час Варя, жена брата, приехала и с помощью трех явившихся докторов, за которыми она послала во все стороны и которые приехали в одно время, уложила раненого на постель и осталась у него ходить за ним.