The mistake made by Alexey Alexandrovitch in that, when preparing for seeing his wife, he had overlooked the possibility that her repentance might be sincere, and he might forgive her, and she might not die—this mistake was two months after his return from Moscow brought home to him in all its significance. But the mistake made by him had arisen not simply from his having overlooked that contingency, but also from the fact that until that day of his interview with his dying wife, he had not known his own heart. At his sick wife’s bedside he had for the first time in his life given way to that feeling of sympathetic suffering always roused in him by the sufferings of others, and hitherto looked on by him with shame as a harmful weakness. And pity for her, and remorse for having desired her death, and most of all, the joy of forgiveness, made him at once conscious, not simply of the relief of his own sufferings, but of a spiritual peace he had never experienced before. He suddenly felt that the very thing that was the source of his sufferings had become the source of his spiritual joy; that what had seemed insoluble while he was judging, blaming, and hating, had become clear and simple when he forgave and loved.
Ошибка, сделанная Алексеем Александровичем в том, что он, готовясь на свидание с женой, не обдумал той случайности, что раскаяние ее будет искренно и он простит, а она не умрет, — эта ошибка через два месяца после его возвращения из Москвы представилась ему во всей своей силе. Но ошибка, сделанная им, произошла не оттого только, что он не обдумал этой случайности, а оттого тоже, что он до этого дня свидания с умирающею женой не знал своего сердца. Он у постели больной жены в первый раз в жизни отдался тому чувству умиленного сострадания, которое в нем вызывали страдания других людей и которого он прежде стыдился, как вредной слабости; и жалость к ней, и раскаяние в том, что он желал ее смерти, и, главное, самая радость прощения сделали то, что он вдруг почувствовал не только утоление своих страданий, но и душевное спокойствие, которого он никогда прежде не испытывал. Он вдруг почувствовал, что то самое, что было источником его страданий, стало источником его духовной радости, то, что казалось неразрешимым, когда он осуждал, упрекал и ненавидел, стало просто и ясно, когда он прощал и любил.
He forgave his wife and pitied her for her sufferings and her remorse. He forgave Vronsky, and pitied him, especially after reports reached him of his despairing action. He felt more for his son than before. And he blamed himself now for having taken too little interest in him. But for the little newborn baby he felt a quite peculiar sentiment, not of pity, only, but of tenderness. At first, from a feeling of compassion alone, he had been interested in the delicate little creature, who was not his child, and who was cast on one side during her mother’s illness, and would certainly have died if he had not troubled about her, and he did not himself observe how fond he became of her. He would go into the nursery several times a day, and sit there for a long while, so that the nurses, who were at first afraid of him, got quite used to his presence. Sometimes for half an hour at a stretch he would sit silently gazing at the saffron-red, downy, wrinkled face of the sleeping baby, watching the movements of the frowning brows, and the fat little hands, with clenched fingers, that rubbed the little eyes and nose. At such moments particularly, Alexey Alexandrovitch had a sense of perfect peace and inward harmony, and saw nothing extraordinary in his position, nothing that ought to be changed.
Он простил жену и жалел ее за ее страдания и раскаяние. Он простил Вронскому и жалел его, особенно после того, как до него дошли слухи об его отчаянном поступке. Он жалел и сына больше, чем прежде, и упрекал себя теперь за то, что слишком мало занимался им. Но к новорожденной маленькой девочке он испытывал какое-то особенное чувство не только жалости, но и нежности. Сначала он из одного чувства сострадания занялся тою новорожденною слабенькою девочкой, которая не была его дочь и которая была заброшена во время болезни матери и, наверно, умерла бы, если б он о ней не позаботился, — и сам не заметил, как он полюбил ее. Он по нескольку раз в день ходил в детскую и подолгу сиживал там, так что кормилица и няня, сперва робевшие пред ним, привыкли к нему. Он иногда по получасу молча глядел на спящее шафранно-красное, пушистое и сморщенное личико ребенка и наблюдал за движениями хмурящегося лба и за пухлыми рученками с подвернутыми пальцами, которые задом ладоней терли глазенки и переносицу. В такие минуты в особенности Алексей Александрович чувствовал себя совершенно спокойным и согласным с собой и не видел в своем положении ничего необыкновенного, ничего такого, что бы нужно было изменить.
But as time went on, he saw more and more distinctly that however natural the position now seemed to him, he would not long be allowed to remain in it. He felt that besides the blessed spiritual force controlling his soul, there was another, a brutal force, as powerful, or more powerful, which controlled his life, and that this force would not allow him that humble peace he longed for. He felt that everyone was looking at him with inquiring wonder, that he was not understood, and that something was expected of him. Above all, he felt the instability and unnaturalness of his relations with his wife.
Но чем более проходило времени, тем яснее он видел, что, как ни естественно теперь для него это положение, его не допустят остаться в нем. Он чувствовал, что, кроме благой духовной силы, руководившей его душой, была другая, грубая, столь же или еще более властная сила, которая руководила его жизнью, и что эта сила не даст ему того смиренного спокойствия, которого он желал. Он чувствовал, что все смотрели на него с вопросительным удивлением, что не понимали его и ожидали от него чего-то. В особенности он чувствовал непрочность и неестественность своих отношений с женою.
When the softening effect of the near approach of death had passed away, Alexey Alexandrovitch began to notice that Anna was afraid of him, ill at ease with him, and could not look him straight in the face. She seemed to be wanting, and not daring, to tell him something; and as though foreseeing their present relations could not continue, she seemed to be expecting something from him.
Когда прошло то размягченье, произведенное в ней близостью смерти, Алексей Александрович стал замечать, что Анна боялась его, тяготилась им и не могла смотреть ему прямо в глаза. Она как будто что-то хотела и не решалась сказать ему и, тоже как бы предчувствуя, что их отношения не могут продолжаться, чего-то ожидала от него.
Towards the end of February it happened that Anna’s baby daughter, who had been named Anna too, fell ill. Alexey Alexandrovitch was in the nursery in the morning, and leaving orders for the doctor to be sent for, he went to his office. On finishing his work, he returned home at four. Going into the hall he saw a handsome groom, in a braided livery and a bear fur cape, holding a white fur cloak.
В конце февраля случилось, что новорожденная дочь Анны, названная тоже Анной, заболела. Алексей Александрович был утром в детской и, распорядившись послать за докторов, поехал в министерство. Окончив свои дела, он вернулся домой в четвертом часу. Войдя в переднюю, он увидал красавца лакея в галунах и медвежьей пелеринке, державшего белую ротонду из американской собаки.
“Who is here?” asked Alexey Alexandrovitch.
— Кто здесь? — спросил Алексей Александрович.
“Princess Elizaveta Federovna Tverskaya,” the groom answered, and it seemed to Alexey Alexandrovitch that he grinned.
— Княгиня Елизавета Федоровна Тверская, — с улыбкой, как показалось Алексею Александровичу, отвечал лакей.
During all this difficult time Alexey Alexandrovitch had noticed that his worldly acquaintances, especially women, took a peculiar interest in him and his wife. All these acquaintances he observed with difficulty concealing their mirth at something; the same mirth that he had perceived in the lawyer’s eyes, and just now in the eyes of this groom. Everyone seemed, somehow, hugely delighted, as though they had just been at a wedding. When they met him, with ill-disguised enjoyment they inquired after his wife’s health. The presence of Princess Tverskaya was unpleasant to Alexey Alexandrovitch from the memories associated with her, and also because he disliked her, and he went straight to the nursery. In the day nursery Seryozha, leaning on the table with his legs on a chair, was drawing and chatting away merrily. The English governess, who had during Anna’s illness replaced the French one, was sitting near the boy knitting a shawl. She hurriedly got up, curtseyed, and pulled Seryozha.
Во все это тяжелое время Алексей Александрович замечал, что светские знакомые его, особенно женщины, принимали особенное участие в нем и его жене. Он замечал во всех этих знакомых с трудом скрываемую радость чего-то, ту самую радость, которую он видел в глазах адвоката и теперь в глазах лакея. Все как будто были в восторге, как будто выдавали кого-то замуж. Когда его встречали, то с едва скрываемою радостью спрашивали об ее здоровье. Присутствие княгини Тверской, и по воспоминаниям, связанным с нею, и потому, что он вообще не любил ее, было неприятно Алексею Александровичу, и он пошел прямо в детскую. В первой детской Сережа, лежа грудью на столе и положив ноги на стул, рисовал что-то, весело приговаривая. Англичанка, заменившая во время болезни Анны француженку, с вязаньем миньярдиз сидевшая подле мальчика, поспешно встала, присела и дернула Сережу.
Alexey Alexandrovitch stroked his son’s hair, answered the governess’s inquiries about his wife, and asked what the doctor had said of the baby.
Алексей Александрович погладил рукой по волосам сына, ответил на вопрос гувернантки о здоровье жены и спросил о том, что сказал доктор о baby.
“The doctor said it was nothing serious, and he ordered a bath, sir.”
— Доктор сказал, что ничего опасного нет, и прописал ванны, сударь.
“But she is still in pain,” said Alexey Alexandrovitch, listening to the baby’s screaming in the next room.
— Но она всё страдает, — сказал Алексей Александрович, прислушиваясь к крику ребенка в соседней комнате.
“I think it’s the wet-nurse, sir,” the Englishwoman said firmly.
— Я думаю, что кормилица не годится, сударь, — решительно сказала Англичанка.
“What makes you think so?” he asked, stopping short.
— Отчего вы думаете? — останавливаясь спросил он.
“It’s just as it was at Countess Paul’s, sir. They gave the baby medicine, and it turned out that the baby was simply hungry: the nurse had no milk, sir.”
— Так было у графини Поль, сударь. Ребенка лечили, а оказалось, что просто ребенок голоден: кормилица была без молока, сударь.
Alexey Alexandrovitch pondered, and after standing still a few seconds he went in at the other door. The baby was lying with its head thrown back, stiffening itself in the nurse’s arms, and would not take the plump breast offered it; and it never ceased screaming in spite of the double hushing of the wet-nurse and the other nurse, who was bending over her.
Алексей Александрович задумался и, постояв несколько секунд, вошел в другую дверь. Девочка лежала, откидывая головку, корчась на руках кормилицы, и не хотела ни брать предлагаемую ей пухлую грудь, ни замолчать, несмотря на двойное шиканье кормилицы и няни, нагнувшейся над нею.
“Still no better?” said Alexey Alexandrovitch.
— Всё не лучше? — сказал Алексей Александрович.
“She’s very restless,” answered the nurse in a whisper.
— Очень беспокойны, — шопотом отвечала няня.
“Miss Edwarde says that perhaps the wet-nurse has no milk,” he said.
— Мисс Эдвард говорит, что, может быть, у кормилицы молока нет, — сказал он.
“I think so too, Alexey Alexandrovitch.”
— Я и сама думаю, Алексей Александрович.
“Then why didn’t you say so?”
— Так что же вы не скажете?
“Who’s one to say it to? Anna Arkadyevna still ill....” said the nurse discontentedly.
— Кому ж сказать? Анна Аркадьевна нездоровы всё, — недовольно сказала няня.
The nurse was an old servant of the family. And in her simple words there seemed to Alexey Alexandrovitch an allusion to his position.
Няня была старая слуга дома. И в этих простых словах ее Алексею Александровичу показался намек на его положение.
The baby screamed louder than ever, struggling and sobbing. The nurse, with a gesture of despair, went to it, took it from the wet-nurse’s arms, and began walking up and down, rocking it.
Ребенок кричал еще громче, закатываясь и хрипя. Няня, махнув рукой, подошла к нему, взяла его с рук кормилицы и принялась укачивать на ходу.
“You must ask the doctor to examine the wet-nurse,” said Alexey Alexandrovitch. The smartly dressed and healthy-looking nurse, frightened at the idea of losing her place, muttered something to herself, and covering her bosom, smiled contemptuously at the idea of doubts being cast on her abundance of milk. In that smile, too, Alexey Alexandrovitch saw a sneer at his position.
— Надо доктора попросить осмотреть кормилицу, — сказал Алексей Александрович. Здоровая на вид, нарядная кормилица, испугавшись, что ей откажут, проговорила себе что-то под нос и, запрятывая большую грудь, презрительно улыбнулась над сомнением в своей молочности. В этой улыбке Алексей Александрович тоже нашел насмешку над своим положением.
“Luckless child!” said the nurse, hushing the baby, and still walking up and down with it.
— Несчастный ребенок! — сказала няня, шикая на ребенка, и продолжала ходить.
Alexey Alexandrovitch sat down, and with a despondent and suffering face watched the nurse walking to and fro.
Алексей Александрович сел на стул и с страдающим унылым лицом смотрел на ходившую взад и вперед няню.
When the child at last was still, and had been put in a deep bed, and the nurse, after smoothing the little pillow, had left her, Alexey Alexandrovitch got up, and walking awkwardly on tiptoe, approached the baby. For a minute he was still, and with the same despondent face gazed at the baby; but all at once a smile, that moved his hair and the skin of his forehead, came out on his face, and he went as softly out of the room.
Когда затихшего наконец ребенка опустили в глубокую кроватку и няня, поправив подушку, отошла от него, Алексей Александрович встал и, с трудом ступая на цыпочки, подошел к ребенку. С минуту он молчал и с тем же унылым лицом смотрел на ребенка; но вдруг улыбка, двинув его волоса и кожу на лбу, выступила ему на лицо, и он так же тихо вышел из комнаты.
In the dining-room he rang the bell, and told the servant who came in to send again for the doctor. He felt vexed with his wife for not being anxious about this exquisite baby, and in this vexed humor he had no wish to go to her; he had no wish, either, to see Princess Betsy. But his wife might wonder why he did not go to her as usual; and so, overcoming his disinclination, he went towards the bedroom. As he walked over the soft rug towards the door, he could not help overhearing a conversation he did not want to hear.
В столовой он позвонил и велел вошедшему слуге послать опять за доктором. Ему досадно было на жену за то, что она не заботилась об этом прелестном ребенке, и в этом расположении досады на нее не хотелось итти к ней, не хотелось тоже и видеть княгиню Бетси; но жена могла удивиться, отчего он, по обыкновению, не зашел к ней, и потому он, сделав усилие над собой, пошел в спальню. Подходя по мягкому ковру к дверям, он невольно услыхал разговор, которого не хотел слышать.
“If he hadn’t been going away, I could have understood your answer and his too. But your husband ought to be above that,” Betsy was saying.
— Если б он не уезжал, я бы поняла ваш отказ и его тоже. Но ваш муж должен быть выше этого, — говорила Бетси.
“It’s not for my husband; for myself I don’t wish it. Don’t say that!” answered Anna’s excited voice.
— Я не для мужа, а для себя не хочу. Не говорите этого! — отвечал взволнованный голос Анны.
“Yes, but you must care to say good-bye to a man who has shot himself on your account....”
— Да, но вы не можете не желать проститься с человеком, который стрелялся из-за вас...
“That’s just why I don’t want to.”
— От этого-то я и не хочу.
With a dismayed and guilty expression, Alexey Alexandrovitch stopped and would have gone back unobserved. But reflecting that this would be undignified, he turned back again, and clearing his throat, he went up to the bedroom. The voices were silent, and he went in.
Алексей Александрович с испуганным и виноватым выражением остановился и хотел незаметно уйти назад. Но, раздумав, что это было бы недостойно, он опять повернулся и, кашлянув, пошел к спальне. Голоса замолкли, и он вошел.
Anna, in a gray dressing gown, with a crop of short clustering black curls on her round head, was sitting on a settee. The eagerness died out of her face, as it always did, at the sight of her husband; she dropped her head and looked round uneasily at Betsy. Betsy, dressed in the height of the latest fashion, in a hat that towered somewhere over her head like a shade on a lamp, in a blue dress with violet crossway stripes slanting one way on the bodice and the other way on the skirt, was sitting beside Anna, her tall flat figure held erect. Bowing her head, she greeted Alexey Alexandrovitch with an ironical smile.
Анна в сером халате, с коротко остриженными, густою щеткой вылезающими черными волосами на круглой голове, сидела на кушетке. Как и всегда при виде мужа, оживление лица ее вдруг исчезло; она опустила голову и беспокойно оглянулась на Бетси. Бетси, одетая по крайней последней моде, в шляпе, где-то парившей над ее головой, как колпачок над лампой, и в сизом платье с косыми резкими полосами на лифе с одной стороны и на юбке с другой стороны, сидела рядом с Анной, прямо держа свой плоский высокий стан и, склонив голову, насмешливою улыбкой встретила Алексея Александровича.
“Ah!” she said, as though surprised. “I’m very glad you’re at home. You never put in an appearance anywhere, and I haven’t seen you ever since Anna has been ill. I have heard all about it—your anxiety. Yes, you’re a wonderful husband!” she said, with a meaning and affable air, as though she were bestowing an order of magnanimity on him for his conduct to his wife.
— А! — сказала она, как бы удивленная. — Я очень рада, что вы дома. Вы никуда не показываетесь, и я не видала вас со времени болезни Анны. Я всё слышала — ваши заботы. Да, вы удивительный муж! — сказала она с значительным и ласковым видом, как бы жалуя его орденом великодушия за его поступок с женой.
Alexey Alexandrovitch bowed frigidly, and kissing his wife’s hand, asked how she was.
Алексей Александрович холодно поклонился и, поцеловав руку жены, спросил о ее здоровье.
“Better, I think,” she said, avoiding his eyes.
— Мне кажется лучше, — сказала она, избегая его взгляда.
“But you’ve rather a feverish-looking color,” he said, laying stress on the word “feverish.”
— Но у вас как будто лихорадочный цвет лица, — сказал он, налегая на слово «лихорадочный».
“We’ve been talking too much,” said Betsy. “I feel it’s selfishness on my part, and I am going away.”
— Мы разговорились с нею слишком, — сказала Бетси, — я чувствую, что это эгоизм с моей стороны, и я уезжаю.
She got up, but Anna, suddenly flushing, quickly caught at her hand.
Она встала, но Анна, вдруг покраснев, быстро схватила ее за руку.
“No, wait a minute, please. I must tell you ... no, you.” she turned to Alexey Alexandrovitch, and her neck and brow were suffused with crimson. “I won’t and can’t keep anything secret from you,” she said.
— Нет, побудьте, пожалуйста. Мне нужно сказать вам... нет, вам, — обратилась она к Алексею Александровичу, и румянец покрыл ей шею и лоб. — Я не хочу и не могу иметь от вас ничего скрытого, — сказала она.
Alexey Alexandrovitch cracked his fingers and bowed his head.
Алексей Александрович потрещал пальцами и опустил голову.
“Betsy’s been telling me that Count Vronsky wants to come here to say good-bye before his departure for Tashkend.” She did not look at her husband, and was evidently in haste to have everything out, however hard it might be for her. “I told her I could not receive him.”
— Бетси говорила, что граф Вронский желал быть у нас, чтобы проститься пред своим отъездом в Ташкент. — Она не смотрела на мужа и, очевидно, торопилась высказать всё, как это ни трудно было ей. — Я сказала, что я не могу принять его.
“You said, my dear, that it would depend on Alexey Alexandrovitch,” Betsy corrected her.
— Вы сказали, мой друг, что это будет зависеть от Алексея Александровича, — поправила ее Бетси.
“Oh, no, I can’t receive him; and what object would there....” She stopped suddenly, and glanced inquiringly at her husband (he did not look at her). “In short, I don’t wish it....”
— Да нет, я не могу его принять, и это ни к чему не... — Она вдруг остановилась и взглянула вопросительно на мужа (он не смотрел на нее). — Одним словом, я не хочу...
Alexey Alexandrovitch advanced and would have taken her hand.
Алексей Александрович подвинулся и хотел взять ее руку.
Her first impulse was to jerk back her hand from the damp hand with big swollen veins that sought hers, but with an obvious effort to control herself she pressed his hand.
Первым движением она отдернула свою руку от его влажной, с большими надутыми жилами руки, которая искала ее; но, видимо сделав над собой усилие, пожала его руку.
“I am very grateful to you for your confidence, but....” he said, feeling with confusion and annoyance that what he could decide easily and clearly by himself, he could not discuss before Princess Tverskaya, who to him stood for the incarnation of that brute force which would inevitably control him in the life he led in the eyes of the world, and hinder him from giving way to his feeling of love and forgiveness. He stopped short, looking at Princess Tverskaya.
— Я очень благодарю вас за ваше доверие, но... — сказал он, с смущением и досадой чувствуя, что то, что он легко и ясно мог решить сам с собою, он не может обсуждать при княгине Тверской, представлявшейся ему олицетворением той грубой силы, которая должна была руководить его жизнью в глазах света и мешала ему отдаваться своему чувству любви и прощения. Он остановился, глядя на княгиню Тверскую.
“Well, good-bye, my darling,” said Betsy, getting up. She kissed Anna, and went out. Alexey Alexandrovitch escorted her out.
— Ну, прощайте, моя прелесть, — сказала Бетси вставая. Она поцеловала Анну и вышла. Алексей Александрович провожал ее.
“Alexey Alexandrovitch! I know you are a truly magnanimous man,” said Betsy, stopping in the little drawing-room, and with special warmth shaking hands with him once more. “I am an outsider, but I so love her and respect you that I venture to advise. Receive him. Alexey Vronsky is the soul of honor, and he is going away to Tashkend.”
— Алексей Александрович! Я знаю вас за истинно великодушного человека, — сказала Бетси, остановившись в маленькой гостиной и особенно крепко пожимая ему еще раз руку. — Я посторонний человек, но я так люблю ее и уважаю вас, что я позволяю себе совет. Примите его. Алексей Вронский есть олицетворенная честь, и он уезжает в Ташкент.
“Thank you, princess, for your sympathy and advice. But the question of whether my wife can or cannot see anyone she must decide herself.”
— Благодарю вас, княгиня, за ваше участие и советы. Но вопрос о том, может ли или не может жена принять кого-нибудь, она решит сама.
He said this from habit, lifting his brows with dignity, and reflected immediately that whatever his words might be, there could be no dignity in his position. And he saw this by the suppressed, malicious, and ironical smile with which Betsy glanced at him after this phrase.
Он сказал это, по привычке с достоинством приподняв брови, и тотчас же подумал, что, какие бы ни были слова, достоинства не могло быть в его положении. И это он увидал по сдержанной, злой и насмешливой улыбке, с которой Бетси взглянула на него после его фразы.