Alexey Alexandrovitch took leave of Betsy in the drawing-room, and went to his wife. She was lying down, but hearing his steps she sat up hastily in her former attitude, and looked in a scared way at him. He saw she had been crying.
Алексей Александрович поклонился Бетси в зале и пошел к жене. Она лежала, но, услыхав его шаги, поспешно села в прежнее положение и испуганно глядела на него. Он видел, что она плакала.
“I am very grateful for your confidence in me.” He repeated gently in Russian the phrase he had said in Betsy’s presence in French, and sat down beside her. When he spoke to her in Russian, using the Russian “thou” of intimacy and affection, it was insufferably irritating to Anna. “And I am very grateful for your decision. I, too, imagine that since he is going away, there is no sort of necessity for Count Vronsky to come here. However, if....”
— Я очень благодарен за твое доверие ко мне, — кротко повторил он по-русски сказанную при Бетси по-французски фразу и сел подле нее. Когда он говорил по-русски и говорил ей «ты», это «ты» неудержимо раздражало Анну. — И очень благодарен за твое решение. Я тоже полагаю, что, так как он едет, то и нет никакой надобности графу Вронскому приезжать сюда. Впрочем...
“But I’ve said so already, so why repeat it?” Anna suddenly interrupted him with an irritation she could not succeed in repressing. “No sort of necessity,” she thought, “for a man to come and say good-bye to the woman he loves, for whom he was ready to ruin himself, and has ruined himself, and who cannot live without him. No sort of necessity!” she compressed her lips, and dropped her burning eyes to his hands with their swollen veins. They were rubbing each other.
— Да уж я сказала, так что же повторять? — вдруг перебила его Анна с раздражением, которое она не успела удержать. «Никакой надобности,— подумала она,— приезжать человеку проститься с тою женщиной, которую он любит, для которой хотел погибнуть и погубить себя и которая не может жить без него. Нет никакой надобности!» Она сжала губы и опустила блестящие глаза на его руки с напухшими жилами, которые медленно потирали одна другую.
“Let us never speak of it,” she added more calmly.
— Не будем никогда говорить про это, — прибавила она спокойнее.
“I have left this question to you to decide, and I am very glad to see....” Alexey Alexandrovitch was beginning.
— Я предоставил тебе решить этот вопрос, и я очень рад видеть... — начал было Алексей Александрович.
“That my wish coincides with your own,” she finished quickly, exasperated at his talking so slowly while she knew beforehand all he would say.
— Что мое желание сходится с вашим, — быстро докончила она, раздраженная тем, что он так медленно говорит, между тем как она знает вперед всё, что он скажет.
“Yes,” he assented; “and Princess Tverskaya’s interference in the most difficult private affairs is utterly uncalled for. She especially....”
— Да, — подтвердил он, — и княгиня Тверская совершенно неуместно вмешивается в самые трудные семейные дела. В особенности она...
“I don’t believe a word of what’s said about her,” said Anna quickly. “I know she really cares for me.”
— Я ничему не верю, что об ней говорят, — быстро сказала Анна, — я знаю, что она меня искренно любит.
Alexey Alexandrovitch sighed and said nothing. She played nervously with the tassel of her dressing-gown, glancing at him with that torturing sensation of physical repulsion for which she blamed herself, though she could not control it. Her only desire now was to be rid of his oppressive presence.
Алексей Александрович вздохнул и помолчал. Она тревожно играла кистями халата, взглядывая на него с тем мучительным чувством физического отвращения к нему, за которое она упрекала себя, но которого не могла преодолеть. Она теперь желала только одного — быть избавленною от его постылого присутствия.
“I have just sent for the doctor,” said Alexey Alexandrovitch.
— А я сейчас послал за доктором, — сказал Алексей Александрович.
“I am very well; what do I want the doctor for?”
— Я здорова; зачем мне доктора?
“No, the little one cries, and they say the nurse hasn’t enough milk.”
— Нет, маленькая кричит, и, говорят, у кормилицы молока мало.
“Why didn’t you let me nurse her, when I begged to? Anyway” (Alexey Alexandrovitch knew what was meant by that “anyway”), “she’s a baby, and they’re killing her.” She rang the bell and ordered the baby to be brought her. “I begged to nurse her, I wasn’t allowed to, and now I’m blamed for it.”
— Для чего же ты не позволил мне кормить, когда я умоляла об этом? Всё равно (Алексей Александрович понял, что значило это «всё равно»), она ребенок, и его уморят. — Она позвонила и велела принести ребенка. — Я просила кормить, мне не позволили, а теперь меня же упрекают.
“I don’t blame....”
— Я не упрекаю...
“Yes, you do blame me! My God! why didn’t I die!” And she broke into sobs. “Forgive me, I’m nervous, I’m unjust,” she said, controlling herself, “but do go away....” “No, it can’t go on like this,” Alexey Alexandrovitch said to himself decidedly as he left his wife’s room.
— Нет, вы упрекаете! Боже мой! зачем я не умерла! — И она зарыдала. — Прости меня, я раздражена, я несправедлива, — сказала она опоминаясь. — Но уйди... «Нет, это не может так оставаться», решительно сказал себе Алексей Александрович, выйдя от жены.
Never had the impossibility of his position in the world’s eyes, and his wife’s hatred of him, and altogether the might of that mysterious brutal force that guided his life against his spiritual inclinations, and exacted conformity with its decrees and change in his attitude to his wife, been presented to him with such distinctness as that day. He saw clearly that all the world and his wife expected of him something, but what exactly, he could not make out. He felt that this was rousing in his soul a feeling of anger destructive of his peace of mind and of all the good of his achievement. He believed that for Anna herself it would be better to break off all relations with Vronsky; but if they all thought this out of the question, he was even ready to allow these relations to be renewed, so long as the children were not disgraced, and he was not deprived of them nor forced to change his position. Bad as this might be, it was anyway better than a rupture, which would put her in a hopeless and shameful position, and deprive him of everything he cared for. But he felt helpless; he knew beforehand that everyone was against him, and that he would not be allowed to do what seemed to him now so natural and right, but would be forced to do what was wrong, though it seemed the proper thing to them.
Никогда еще невозможность в глазах света его положения и ненависть к нему его жены и вообще могущество той грубой таинственной силы, которая, в разрез с его душевным настроением, руководила его жизнью и требовала исполнения своей воли и изменения его отношений к жене, не представлялись ему с такою очевидностью, как нынче. Он ясно видел, что весь свет и жена требовали от него чего-то, но чего именно, он не мог понять. Он чувствовал, что за это в душе его поднималась чувство злобы, разрушавшее его спокойствие и всю заслугу подвига. Он считал, что для Анны было бы лучше прервать сношения с Вронским, но, если они все находят, что это невозможно, он готов был даже вновь допустить эти сношения, только бы не срамить детей, не лишаться их и не изменить своего положения. Как ни было это дурно, это было всё-таки лучше, чем разрыв, при котором она становилась в безвыходное, позорное положение, а он сам лишался всего, что любил. Но он чувствовал себя бессильным; он знал вперед, что все против него и что его не допустят сделать то, что казалось ему теперь так естественно и хорошо, а заставят сделать то, что дурно, но им кажется должным.