Before Betsy had time to walk out of the drawing-room, she was met in the doorway by Stepan Arkadyevitch, who had just come from Yeliseev’s, where a consignment of fresh oysters had been received.
Еще Бетси не успела выйти из залы, как Степан Аркадьич, только что приехавший от Елисеева, где были получены свежие устрицы, встретил ее в дверях.
“Ah! princess! what a delightful meeting!” he began. “I’ve been to see you.”
— А! княгиня! вот приятная встреча! — заговорил он. — А я был у вас.
“A meeting for one minute, for I’m going,” said Betsy, smiling and putting on her glove.
— Встреча на минуту, потому что я уезжаю, — сказала Бетси, улыбаясь и надевая перчатку.
“Don’t put on your glove yet, princess; let me kiss your hand. There’s nothing I’m so thankful to the revival of the old fashions for as the kissing the hand.” He kissed Betsy’s hand. “When shall we see each other?”
— Постойте, княгиня, надевать перчатку, дайте поцеловать вашу ручку. Ни за что я так не благодарен возвращению старинных мод, как за целованье рук. — Он поцеловал руку Бетси. — Когда же увидимся?
“You don’t deserve it,” answered Betsy, smiling.
— Вы не стоите, — отвечала Бетси улыбаясь.
“Oh, yes, I deserve a great deal, for I’ve become a most serious person. I don’t only manage my own affairs, but other people’s too,” he said, with a significant expression.
— Нет, я очень стою, потому что я стал самый серьезный человек. Я не только устраиваю свои, но и чужие семейные дела, — сказал он с значительным выражением лица.
“Oh, I’m so glad!” answered Betsy, at once understanding that he was speaking of Anna. And going back into the drawing-room, they stood in a corner. “He’s killing her,” said Betsy in a whisper full of meaning. “It’s impossible, impossible....”
— Ах, я очень рада! — отвечала Бетси, тотчас же поняв, что он говорит про Анну. И, вернувшись в залу, они стали в углу. — Он уморит ее, — сказала Бетси значительным шопотом. — Это невозможно, невозможно...
“I’m so glad you think so,” said Stepan Arkadyevitch, shaking his head with a serious and sympathetically distressed expression, “that’s what I’ve come to Petersburg for.”
— Я очень рад, что вы так думаете, — сказал Степан Аркадьич, покачивая головой с серьезным и страдальчески-сочувственным выражением лица, — я для этого приехал в Петербург.
“The whole town’s talking of it,” she said. “It’s an impossible position. She pines and pines away. He doesn’t understand that she’s one of those women who can’t trifle with their feelings. One of two things: either let him take her away, act with energy, or give her a divorce. This is stifling her.”
— Весь город об этом говорит, — сказала она. — Это невозможное положение. Она тает и тает. Он не понимает, что она одна из тех женщин, которые не могут шутить своими чувствами. Одно из двух: или увези он ее, энергически поступи, или дай развод. А это душит ее.
“Yes, yes ... just so....” Oblonsky said, sighing. “That’s what I’ve come for. At least not solely for that ... I’ve been made a Kammerherr; of course, one has to say thank you. But the chief thing was having to settle this.”
— Да, да... именно... — вздыхая говорил Облонский.— Я затем и приехал. То есть не собственно затем... Меня сделали камергером, ну, надо было благодарить. Но, главное, надо устроить это.
“Well, God help you!” said Betsy.
— Ну, помогай вам Бог! — сказала Бетси.
After accompanying Betsy to the outside hall, once more kissing her hand above the glove, at the point where the pulse beats, and murmuring to her such unseemly nonsense that she did not know whether to laugh or be angry, Stepan Arkadyevitch went to his sister. He found her in tears.
Проводив княгиню Бетси до сеней, еще раз поцеловав ее руку выше перчатки, там, где бьется пульс, и, наврав ей еще такого неприличного вздору, что она уже не знала, сердиться ли ей или смеяться, Степан Аркадьич пошел к сестре. Он застал ее в слезах.
Although he happened to be bubbling over with good spirits, Stepan Arkadyevitch immediately and quite naturally fell into the sympathetic, poetically emotional tone which harmonized with her mood. He asked her how she was, and how she had spent the morning.
Несмотря на то брызжущее весельем расположение духа, в котором он находился, Степан Аркадьич тотчас естественно перешел в тот сочувствующий, поэтически-возбужденный тон, который подходил к ее настроению. Он спросил ее о здоровье и как она провела утро.
“Very, very miserably. Today and this morning and all past days and days to come,” she said.
— Очень, очень дурно. И день, и утро, и все прошедшие и будущие дни, — сказала она.
“I think you’re giving way to pessimism. You must rouse yourself, you must look life in the face. I know it’s hard, but....”
— Мне кажется, ты поддаешься мрачности. Надо встряхнуться, надо прямо взглянуть на жизнь. Я знаю, что тяжело, но...
“I have heard it said that women love men even for their vices,” Anna began suddenly, “but I hate him for his virtues. I can’t live with him. Do you understand? the sight of him has a physical effect on me, it makes me beside myself. I can’t, I can’t live with him. What am I to do? I have been unhappy, and used to think one couldn’t be more unhappy, but the awful state of things I am going through now, I could never have conceived. Would you believe it, that knowing he’s a good man, a splendid man, that I’m not worth his little finger, still I hate him. I hate him for his generosity. And there’s nothing left for me but....”
— Я слыхала, что женщины любят людей даже за их пороки, — вдруг начала Анна, — но я ненавижу его зa его добродетель. Я не могу жить с ним. Ты пойми, его вид физически действует на меня, я выхожу из себя. Я не могу, не могу жить с ним. Что же мне делать? Я была несчастлива и думала, что нельзя быть несчастнее, но того ужасного состояния, которое теперь испытываю, я не могла себе представить. Ты поверить ли, что я, зная, что он добрый, превосходный человек, что я ногтя его не стою, я всё-таки ненавижу его. Я ненавижу его зa его великодушие. И мне ничего не остается, кроме...
She would have said death, but Stepan Arkadyevitch would not let her finish.
Она хотела сказать смерти, но Степан Аркадьич не дал ей договорить.
“You are ill and overwrought,” he said; “believe me, you’re exaggerating dreadfully. There’s nothing so terrible in it.”
— Ты больна и раздражена, — сказал он; — поверь, что ты преувеличиваешь ужасно. Тут нет ничего такого страшного.
And Stepan Arkadyevitch smiled. No one else in Stepan Arkadyevitch’s place, having to do with such despair, would have ventured to smile (the smile would have seemed brutal); but in his smile there was so much of sweetness and almost feminine tenderness that his smile did not wound, but softened and soothed. His gentle, soothing words and smiles were as soothing and softening as almond oil. And Anna soon felt this.
И Степан Аркадьич улыбнулся. Никто бы на месте Степана Аркадьича, имея дело с таким отчаянием, не позволил себе улыбнуться (улыбка показалась бы грубой), но в его улыбке было так много доброты и почти женской нежности, что улыбка его не оскорбляла, а смягчала и успокоивала. Его тихие успокоительные речи и улыбки действовали смягчающе успокоительно, как миндальное масло. И Анна скоро почувствовала это.
“No, Stiva,” she said, “I’m lost, lost! worse than lost! I can’t say yet that all is over; on the contrary, I feel that it’s not over. I’m an overstrained string that must snap. But it’s not ended yet ... and it will have a fearful end.”
— Нет, Стива, — сказала она. — Я погибла, погибла! Хуже чем погибла. Я еще не погибла, я не могу сказать, что всё кончено; напротив, я чувствую, что не кончено. Я — как натянутая струна, которая должна лопнуть. Но еще не кончено... и кончится страшно.
“No matter, we must let the string be loosened, little by little. There’s no position from which there is no way of escape.”
— Ничего, можно потихоньку спустить струну. Нет положения, из которого не было бы выхода.
“I have thought, and thought. Only one....”
— Я думала и думала. Только один...
Again he knew from her terrified eyes that this one way of escape in her thought was death, and he would not let her say it.
Опять он понял по ее испуганному взгляду, что этот один выход, по ее мнению, есть смерть, и он не дал ей договорить.
“Not at all,” he said. “Listen to me. You can’t see your own position as I can. Let me tell you candidly my opinion.” Again he smiled discreetly his almond-oil smile. “I’ll begin from the beginning. You married a man twenty years older than yourself. You married him without love and not knowing what love was. It was a mistake, let’s admit.”
— Нисколько, — сказал он, — позволь. Ты не можешь видеть своего положения, как я. Позволь мне сказать откровенно свое мнение. — Опять он осторожно улыбнулся своею миндальною улыбкой. — Я начну сначала: ты вышла замуж за человека, который на двадцать лет старше тебя. Ты вышла замуж без любви или не зная любви. Это была ошибка, положим.
“A fearful mistake!” said Anna.
— Ужасная ошибка! — сказала Анна.
“But I repeat, it’s an accomplished fact. Then you had, let us say, the misfortune to love a man not your husband. That was a misfortune; but that, too, is an accomplished fact. And your husband knew it and forgave it.” He stopped at each sentence, waiting for her to object, but she made no answer. “That’s so. Now the question is: can you go on living with your husband? Do you wish it? Does he wish it?”
— Но я повторяю: это совершившийся факт. Потом ты имела, скажем, несчастие полюбить не своего мужа. Это несчастие; но это тоже совершившийся факт. И муж твой признал и простил это. — Он останавливался после каждой фразы, ожидая ее возражения, но она ничего не отвечала. — Это так. Теперь вопрос в том: можешь ли ты продолжать жить с своим мужем? Желаешь ли ты этого? Желает ли он этого?
“I know nothing, nothing.”
— Я ничего, ничего не знаю.
“But you said yourself that you can’t endure him.”
— Но ты сама сказала, что ты не можешь переносить его.
“No, I didn’t say so. I deny it. I can’t tell, I don’t know anything about it.”
— Нет, я не сказала. Я отрекаюсь. Я ничего не знаю и ничего не понимаю.
“Yes, but let....”
— Да, но позволь....
“You can’t understand. I feel I’m lying head downwards in a sort of pit, but I ought not to save myself. And I can’t....”
— Ты не можешь понять. Я чувствую, что лечу головой вниз в какую-то пропасть, но я не должна спасаться. И не могу.
“Never mind, we’ll slip something under and pull you out. I understand you: I understand that you can’t take it on yourself to express your wishes, your feelings.”
— Ничего, мы подстелем и подхватим тебя. Я понимаю тебя, понимаю, что ты не можешь взять на себя, чтобы высказать свое желание, свое чувство.
“There’s nothing, nothing I wish ... except for it to be all over.”
— Я ничего, ничего не желаю... только чтобы кончилось всё.
“But he sees this and knows it. And do you suppose it weighs on him any less than on you? You’re wretched, he’s wretched, and what good can come of it? while divorce would solve the difficulty completely.” With some effort Stepan Arkadyevitch brought out his central idea, and looked significantly at her.
— Но он видит это и знает. И разве ты думаешь, что он не менее тебя тяготится этим? Ты мучишься, он мучится, и что же может выйти из этого? Тогда как развод развязывает всё, — не без усилия высказал Степан Аркадьич главную мысль и значительно посмотрел на нее.
She said nothing, and shook her cropped head in dissent. But from the look in her face, that suddenly brightened into its old beauty, he saw that if she did not desire this, it was simply because it seemed to her unattainable happiness.
Она ничего не отвечала и отрицательно покачала своею остриженною головой. Но по выражению вдруг просиявшего прежнею красотой лица он видел, что она не желала этого только потому, что это казалось ей невозможным счастьем.
“I’m awfully sorry for you! And how happy I should be if I could arrange things!” said Stepan Arkadyevitch, smiling more boldly. “Don’t speak, don’t say a word! God grant only that I may speak as I feel. I’m going to him.”
— Мне вас ужасно жалко! И как бы я счастлив был, если б устроил это! — сказал Степан Аркадьич, уже смелее улыбаясь. — Не говори, не говори ничего! Если бы Бог дал мне только сказать так, как я чувствую. Я пойду к нему.
Anna looked at him with dreamy, shining eyes, and said nothing.
Анна задумчивыми блестящими глазами посмотрела на него и ничего не сказала.