A crowd of people, principally women, was thronging round the church lighted up for the wedding. Those who had not succeeded in getting into the main entrance were crowding about the windows, pushing, wrangling, and peeping through the gratings.
Толпа народа, в особенности женщин, окружала освещенную для свадьбы церковь. Те, которые не успели проникнуть в средину, толпились около окон, толкаясь, споря и заглядывая сквозь решетки.
More than twenty carriages had already been drawn up in ranks along the street by the police. A police officer, regardless of the frost, stood at the entrance, gorgeous in his uniform. More carriages were continually driving up, and ladies wearing flowers and carrying their trains, and men taking off their helmets or black hats kept walking into the church. Inside the church both lusters were already lighted, and all the candles before the holy pictures. The gilt on the red ground of the holy picture-stand, and the gilt relief on the pictures, and the silver of the lusters and candlesticks, and the stones of the floor, and the rugs, and the banners above in the choir, and the steps of the altar, and the old blackened books, and the cassocks and surplices—all were flooded with light. On the right side of the warm church, in the crowd of frock coats and white ties, uniforms and broadcloth, velvet, satin, hair and flowers, bare shoulders and arms and long gloves, there was discreet but lively conversation that echoed strangely in the high cupola. Every time there was heard the creak of the opened door the conversation in the crowd died away, and everybody looked round expecting to see the bride and bridegroom come in. But the door had opened more than ten times, and each time it was either a belated guest or guests, who joined the circle of the invited on the right, or a spectator, who had eluded or softened the police officer, and went to join the crowd of outsiders on the left. Both the guests and the outside public had by now passed through all the phases of anticipation.
Больше двадцати карет уже были расставлены жандармами вдоль по улице. Полицейский офицер, пренебрегая морозом, стоял у входа, сияя своим мундиром. Беспрестанно подъезжали еще экипажи, и то дамы в цветах с поднятыми шлейфами, то мужчины, снимая кепи или черную шляпу, вступали в церковь. В самой церкви уже были зажжены обе люстры и все свечи у местных образов. Золотое сияние на красном фоне иконостаса, и золоченая резьба икон, и серебро паникадил и подсвечников, и плиты пола, и коврики, и хоругви вверху у клиросов, и ступеньки амвона, и старые почерневшие книги, и подрясники, и стихари — всё было залито светом. На правой стороне теплой церкви, в толпе фраков и белых галстуков, мундиров и штофов, бархата, атласа, волос, цветов, обнаженных плеч и рук и высоких перчаток, шел сдержанный и оживленный говор, странно отдававшийся в высоком куполе. Каждый раз, как раздавался писк отворяемой двери, говор в толпе затихал, и все оглядывались, ожидая видеть входящих жениха и невесту. Но дверь уже отворялась более чем десять раз, и каждый раз это был или запоздавший гость или гостья, присоединявшиеся к кружку званых, направо, или зрительница, обманувшая или умилостивившая полицейского офицера, присоединявшаяся к чужой толпе налево. И родные и посторонние уже прошли чрез все фазы ожидания.
At first they imagined that the bride and bridegroom would arrive immediately, and attached no importance at all to their being late. Then they began to look more and more often towards the door, and to talk of whether anything could have happened. Then the long delay began to be positively discomforting, and relations and guests tried to look as if they were not thinking of the bridegroom but were engrossed in conversation.
Сначала полагали, что жених с невестой сию минуту приедут, не приписывая никакого значения этому запозданию. Потом стали чаще и чаще поглядывать на дверь, поговаривая о том, что не случилось ли чего-нибудь. Потом это опоздание стало уже неловко, и родные и гости старались делать вид, что они не думают о женихе и заняты своим разговором.
The head deacon, as though to remind them of the value of his time, coughed impatiently, making the window-panes quiver in their frames. In the choir the bored choristers could be heard trying their voices and blowing their noses. The priest was continually sending first the beadle and then the deacon to find out whether the bridegroom had not come, more and more often he went himself, in a lilac vestment and an embroidered sash, to the side door, expecting to see the bridegroom. At last one of the ladies, glancing at her watch, said, “It really is strange, though!” and all the guests became uneasy and began loudly expressing their wonder and dissatisfaction. One of the bridegroom’s best men went to find out what had happened. Kitty meanwhile had long ago been quite ready, and in her white dress and long veil and wreath of orange blossoms she was standing in the drawing-room of the Shtcherbatskys’ house with her sister, Madame Lvova, who was her bridal-mother. She was looking out of the window, and had been for over half an hour anxiously expecting to hear from the best man that her bridegroom was at the church.
Протодьякон, как бы напоминая о ценности своего времени, нетерпеливо покашливал, заставляя дрожать стекла в окнах. На клиросе слышны были то пробы голосов, то сморкание соскучившихся певчих. Священник беспрестанно высылал то дьячка, то дьякона узнать, не приехал ли жених, и сам, в лиловой рясе и шитом поясе, чаще и чаще выходил к боковым дверям, ожидая жениха. Наконец одна из дам, взглянув на часы, сказала: «однако это странно!» и все гости пришли в беспокойство и стали громко выражать свое удивление и неудовольствие. Один из шаферов поехал узнать, что случилось. Кити в это время, давно уже совсем готовая, в белом платье, длинном вуале и венке померанцевых цветов, с посаженой матерью и сестрой Львовой стояла в зале Щербацкого дома и смотрела в окно, тщетно ожидая уже более получаса известия от своего шафера о приезде жениха в церковь. СТРАНИЦА СВЕРСТАННОГО ЛИСТА С ТЕКСТОМ «АННЫ КАРЕНИНОЙ», ПЕЧАТАВШИМСЯ В ОТДЕЛЬНОМ ИЗДАНИИ 1878 Г., С ИСПРАВЛЕНИЯМИ Л. Н. ТОЛСТОГО Размер подлинника
Levin meanwhile, in his trousers, but without his coat and waistcoat, was walking to and fro in his room at the hotel, continually putting his head out of the door and looking up and down the corridor. But in the corridor there was no sign of the person he was looking for and he came back in despair, and frantically waving his hands addressed Stepan Arkadyevitch, who was smoking serenely.
Левин же между тем в панталонах, но без жилета и фрака ходил взад и вперед по своему нумеру, беспрестанно высовываясь в дверь и оглядывая коридор. Но в коридоре не видно было того, кого он ожидал, и он, с отчаянием возвращаясь и взмахивая руками, относился к спокойно курившему Степану Аркадьичу.
“Was ever a man in such a fearful fool’s position?” he said.
— Был ли когда-нибудь человек в таком ужасном дурацком положении! — говорил он.
“Yes, it is stupid,” Stepan Arkadyevitch assented, smiling soothingly. “But don’t worry, it’ll be brought directly.”
— Да, глупо, — подтвердил Степан Аркадьич, смягчительно улыбаясь. — Но успокойся, сейчас привезут.
“No, what is to be done!” said Levin, with smothered fury. “And these fools of open waistcoats! Out of the question!” he said, looking at the crumpled front of his shirt. “And what if the things have been taken on to the railway station!” he roared in desperation.
— Нет, как же! — со сдержанным бешенством говорил Левин. — И эти дурацкие открытые жилеты! Невозможно! — говорил он, глядя на измятый перед своей рубашки. — И что, как вещи увезли уже на железную дорогу! — вскрикнул он с отчаянием.
“Then you must put on mine.”
— Тогда мою наденешь.
“I ought to have done so long ago, if at all.”
— И давно бы так надо.
“It’s not nice to look ridiculous.... Wait a bit! it will come round.”
— Нехорошо быть смешным... Погоди! образуется.
The point was that when Levin asked for his evening suit, Kouzma, his old servant, had brought him the coat, waistcoat, and everything that was wanted.
Дело было в том, что когда Левин потребовал одеваться, Кузьма, старый слуга Левина, принес фрак, жилет и всё, что нужно было.
“But the shirt!” cried Levin.
— А рубашка! — вскрикнул Левин.
“You’ve got a shirt on,” Kouzma answered, with a placid smile.
— Рубашка на вас, — с спокойной улыбкой ответил Кузьма.
Kouzma had not thought of leaving out a clean shirt, and on receiving instructions to pack up everything and send it round to the Shtcherbatskys’ house, from which the young people were to set out the same evening, he had done so, packing everything but the dress suit. The shirt worn since the morning was crumpled and out of the question with the fashionable open waistcoat. It was a long way to send to the Shtcherbatskys’. They sent out to buy a shirt. The servant came back; everything was shut up—it was Sunday. They sent to Stepan Arkadyevitch’s and brought a shirt—it was impossibly wide and short. They sent finally to the Shtcherbatskys’ to unpack the things. The bridegroom was expected at the church while he was pacing up and down his room like a wild beast in a cage, peeping out into the corridor, and with horror and despair recalling what absurd things he had said to Kitty and what she might be thinking now.
Рубашки чистой Кузьма не догадался оставить, и, получив приказанье всё уложить и свезти к Щербацким, от которых в нынешний же вечер уезжали молодые, он так и сделал, уложив всё, кроме фрачной пары. Рубашка, надетая с утра, была измята и невозможна с открытой модой жилетов. Посылать к Щербацким было далеко. Послали купить рубашку. Лакей вернулся: всё заперто — воскресенье. Послали к Степану Аркадьичу, привезли рубашку; она была невозможно широка и коротка. Послали наконец к Щербацким разложить вещи. Жениха ждали в церкви, а он, как запертый в клетке зверь, ходил по комнате, выглядывая в коридор и с ужасом и отчаянием вспоминая, что он наговорил Кити, и что она может теперь думать.
At last the guilty Kouzma flew panting into the room with the shirt.
Наконец виноватый Кузьма, насилу переводя дух, влетел в комнату с рубашкой.
“Only just in time. They were just lifting it into the van,” said Kouzma.
— Только застал. Уж на ломового поднимали, — сказал Кузьма.
Three minutes later Levin ran full speed into the corridor, not looking at his watch for fear of aggravating his sufferings.
Через три минуты, не глядя на часы, чтобы не растравлять раны, Левин бегом бежал по коридору.
“You won’t help matters like this,” said Stepan Arkadyevitch with a smile, hurrying with more deliberation after him. “It will come round, it will come round ... I tell you.”
— Уж этим не поможешь, — говорил Степан Аркадьич с улыбкой, неторопливо поспешая зa ним. — Образуется, образуется... — говорю тебе.