“They’ve come!” “Here he is!” “Which one?” “Rather young, eh?” “Why, my dear soul, she looks more dead than alive!” were the comments in the crowd, when Levin, meeting his bride in the entrance, walked with her into the church.
— Приехали! — Вот он! — Который? — Помоложе-то, что ль? — А она-то, матушка, ни жива, ни мертва! — заговорили в толпе, когда Левин, встретив невесту у подъезда, с нею вместе вошел в церковь.
Stepan Arkadyevitch told his wife the cause of the delay, and the guests were whispering it with smiles to one another. Levin saw nothing and no one; he did not take his eyes off his bride.
Степан Аркадьич рассказал жене причину замедления, и гости улыбаясь перешептывались между собой. Левин ничего и никого не замечал; он, не спуская глаз, смотрел на свою невесту.
Everyone said she had lost her looks dreadfully of late, and was not nearly so pretty on her wedding day as usual; but Levin did not think so. He looked at her hair done up high, with the long white veil and white flowers and the high, stand-up, scalloped collar, that in such a maidenly fashion hid her long neck at the sides and only showed it in front, her strikingly slender figure, and it seemed to him that she looked better than ever—not because these flowers, this veil, this gown from Paris added anything to her beauty; but because, in spite of the elaborate sumptuousness of her attire, the expression of her sweet face, of her eyes, of her lips was still her own characteristic expression of guileless truthfulness.
Все говорили, что она очень подурнела в эти последние дни и была под венцом далеко не так хороша, как обыкновенно; но Левин не находил этого. Он смотрел на ее высокую прическу с длинным белым вуалем и белыми цветами, на высоко стоявший сборчатый воротник, особенно девственно закрывавший с боков и открывавший спереди ее длинную шею и поразительно тонкую талию, и ему казалось, что она была лучше, чем когда-нибудь, — не потому, чтоб эти цветы, этот вуаль, это выписанное из Парижа платье прибавляли что-нибудь к ее красоте, но потому, что, несмотря на эту приготовленную пышность наряда, выражение ее милого лица, ее взгляда, ее губ были всё тем же ее особенным выражением невинной правдивости.
“I was beginning to think you meant to run away,” she said, and smiled to him.
— Я думала уже, что ты хотел бежать, — сказала она и улыбнулась ему.
“It’s so stupid, what happened to me, I’m ashamed to speak of it!” he said, reddening, and he was obliged to turn to Sergey Ivanovitch, who came up to him.
— Так глупо, чтò со мной случилось, совестно говорить! — сказал он краснея и должен был обратиться к подошедшему Сергею Ивановичу.
“This is a pretty story of yours about the shirt!” said Sergey Ivanovitch, shaking his head and smiling.
— Хороша твоя история с рубашкой! — сказал Сергей Иваныч, покачивая головой и улыбаясь.
“Yes, yes!” answered Levin, without an idea of what they were talking about.
— Да, да, — отвечал Левин, не понимая, о чем ему говорят.
“Now, Kostya, you have to decide,” said Stepan Arkadyevitch with an air of mock dismay, “a weighty question. You are at this moment just in the humor to appreciate all its gravity. They ask me, are they to light the candles that have been lighted before or candles that have never been lighted? It’s a matter of ten roubles,” he added, relaxing his lips into a smile. “I have decided, but I was afraid you might not agree.”
— Ну, Костя, теперь надо решить, — сказал Степан Аркадьич с притворно-испуганным видом, — важный вопрос. Ты именно теперь в состоянии оценить всю важность его. У меня спрашивают: обожженные ли свечи зажечь или необожженные? Разница десять рублей, — присовокупил он, собирая губы в улыбку. — Я решил, но боюсь, что ты не изъявишь согласия.
Levin saw it was a joke, but he could not smile.
Левин понял, что это была шутка, но не мог улыбнуться.
“Well, how’s it to be then?—unlighted or lighted candles? that’s the question.”
— Так как же? необожженные или обожженные? вот вопрос.
“Yes, yes, unlighted.”
— Да, да! необожженные.
“Oh, I’m very glad. The question’s decided!” said Stepan Arkadyevitch, smiling. “How silly men are, though, in this position,” he said to Tchirikov, when Levin, after looking absently at him, had moved back to his bride.
— Ну, я очень рад. Вопрос решен! — сказал Степан Аркадьич улыбаясь. — Однако как глупеют люди в этом положении, — сказал он Чирикову, когда Левин, растерянно поглядев на него, подвинулся к невесте.
“Kitty, mind you’re the first to step on the carpet,” said Countess Nordston, coming up. “You’re a nice person!” she said to Levin.
— Смотри, Кити, первая стань на ковер, — сказала графиня Нордстон подходя. — Хороши вы! — обратилась она к Левину.
“Aren’t you frightened, eh?” said Marya Dmitrievna, an old aunt.
— Что, не страшно? — сказала Марья Дмитриевна, старая тетка.
“Are you cold? You’re pale. Stop a minute, stoop down,” said Kitty’s sister, Madame Lvova, and with her plump, handsome arms she smilingly set straight the flowers on her head.
— Тебе не свежо ли? Ты бледна. Постой, нагнись! — сказала сестра Кити, Львова, и, округлив свои полные прекрасные руки, с улыбкою поправила ей цветы на голове.
Dolly came up, tried to say something, but could not speak, cried, and then laughed unnaturally.
Долли подошла, хотела сказать что-то, но не могла выговорить, заплакала и неестественно засмеялась.
Kitty looked at all of them with the same absent eyes as Levin. Meanwhile the officiating clergy had got into their vestments, and the priest and deacon came out to the lectern, which stood in the forepart of the church. The priest turned to Levin saying something. Levin did not hear what the priest said.
Кити смотрела на всех такими же отсутствующими глазами, как и Левин. На все обращенные к ней речи она могла отвечать только улыбкой счастья, которая теперь была ей так естественна. Между тем церковнослужители облачились, и священник с дьяконом вышли к аналою, стоявшему в притворе церкви. Священник обратился к Левину, что-то сказав. Левин не расслушал того, что сказал священник.
“Take the bride’s hand and lead her up,” the best man said to Levin.
— Берите за руку невесту и ведите, — сказал шафер Левину.
It was a long while before Levin could make out what was expected of him. For a long time they tried to set him right and made him begin again—because he kept taking Kitty by the wrong arm or with the wrong arm—till he understood at last that what he had to do was, without changing his position, to take her right hand in his right hand. When at last he had taken the bride’s hand in the correct way, the priest walked a few paces in front of them and stopped at the lectern. The crowd of friends and relations moved after them, with a buzz of talk and a rustle of skirts. Someone stooped down and pulled out the bride’s train. The church became so still that the drops of wax could be heard falling from the candles.
Долго Левин не мог понять, чего от него требовали. Долго поправляли его и хотели уже бросить, — потому что он брал всё не тою рукой или не за ту руку, — когда он понял наконец, что надо было правою рукой, не переменяя положения, взять ее за правую же руку. Когда он наконец взял невесту за руку, как надо было, священник прошел несколько шагов впереди их и остановился у аналоя. Толпа родных и знакомых, жужжа говором и шурша шлейфами, подвинулась за ними. Кто-то, нагнувшись, поправил шлейф невесты. В церкви стало так тихо, что слышалось падение капель воска.
The little old priest in his ecclesiastical cap, with his long silvery-gray locks of hair parted behind his ears, was fumbling with something at the lectern, putting out his little old hands from under the heavy silver vestment with the gold cross on the back of it.
Старичок-священник, в камилавке, с блестящими серебром седыми прядями волос, разобранными на две стороны за ушами, выпростав маленькие старческие руки из-под тяжелой серебряной с золотым крестом на спине ризы, перебирал что-то у аналоя.
Stepan Arkadyevitch approached him cautiously, whispered something, and making a sign to Levin, walked back again.
Степан Аркадьич осторожно подошел к нему, пошептал что-то и, подмигнув Левину, зашел опять назад.
The priest lighted two candles, wreathed with flowers, and holding them sideways so that the wax dropped slowly from them he turned, facing the bridal pair. The priest was the same old man that had confessed Levin. He looked with weary and melancholy eyes at the bride and bridegroom, sighed, and putting his right hand out from his vestment, blessed the bridegroom with it, and also with a shade of solicitous tenderness laid the crossed fingers on the bowed head of Kitty. Then he gave them the candles, and taking the censer, moved slowly away from them.
Священник зажег две украшенные цветами свечи, держа их боком в левой руке, так что воск капал с них медленно, и пoвернулся лицом к новоневестным. Священник был тот же самый, который исповедывал Левина. Он посмотрел усталым и грустным взглядом на жениха и невесту, вздохнул и, выпростав из-под ризы правую руку, благословил ею жениха и так же, но с оттенком осторожной нежности, наложил сложенные персты на склоненную голову Кити. Потом он подал им свечи и, взяв кадило, медленно отошел от них.
“Can it be true?” thought Levin, and he looked round at his bride. Looking down at her he saw her face in profile, and from the scarcely perceptible quiver of her lips and eyelashes he knew she was aware of his eyes upon her. She did not look round, but the high scalloped collar, that reached her little pink ear, trembled faintly. He saw that a sigh was held back in her throat, and the little hand in the long glove shook as it held the candle.
«Неужели это правда?» подумал Левин и оглянулся на невесту. Ему несколько сверху виднелся ее профиль, и по чуть заметному движению ее губ и ресниц он знал, что она почувствовала его взгляд. Она не оглянулась, но высокий сборчатый воротничок зашевелился, поднимаясь к ее розовому маленькому уху. Он видел, что вздох остановился в ее груди, и задрожала маленькая рука в высокой перчатке, державшая свечу.
All the fuss of the shirt, of being late, all the talk of friends and relations, their annoyance, his ludicrous position—all suddenly passed away and he was filled with joy and dread.
Вся суета рубашки, опоздания, разговор с знакомыми, родными, их неудовольствие, его смешное положение — всё вдруг исчезло, и ему стало радостно и страшно.
The handsome, stately head-deacon wearing a silver robe and his curly locks standing out at each side of his head, stepped smartly forward, and lifting his stole on two fingers, stood opposite the priest.
Красивый рослый протодьякон в серебряном стихаре, со стоящими по сторонам расчесанными завитыми кудрями, бойко выступил вперед и, привычным жестом приподняв на двух пальцах орарь, остановился против священника.
“Blessed be the name of the Lord,” the solemn syllables rang out slowly one after another, setting the air quivering with waves of sound.
«Бла-го-сло-ви вла-дыко!» медленно один за другим, колебля волны воздуха, раздались торжественные звуки.
“Blessed is the name of our God, from the beginning, is now, and ever shall be,” the little old priest answered in a submissive, piping voice, still fingering something at the lectern. And the full chorus of the unseen choir rose up, filling the whole church, from the windows to the vaulted roof, with broad waves of melody. It grew stronger, rested for an instant, and slowly died away.
«Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков», смиренно и певуче ответил старичок-священник, продолжая перебирать что-то на аналое. И, наполняя всю церковь от окон до сводов, стройно и широко поднялся, усилился, остановился на мгновение и тихо замер полный аккорд невидимого клира.
They prayed, as they always do, for peace from on high and for salvation, for the Holy Synod, and for the Tsar; they prayed, too, for the servants of God, Konstantin and Ekaterina, now plighting their troth.
Молились, как и всегда, о свышнем мире и спасении, о Синоде, о Государе; молились и о ныне обручающихся рабе Божием Константине и Екатерине.
“Vouchsafe to them love made perfect, peace and help, O Lord, we beseech Thee,” the whole church seemed to breathe with the voice of the head deacon.
«О еже ниспослатися им любве совершенней, мирней и помощи, Господу помолимся», как бы дышала вся церковь голосом протодьякона.
Levin heard the words, and they impressed him. “How did they guess that it is help, just help that one wants?” he thought, recalling all his fears and doubts of late. “What do I know? what can I do in this fearful business,” he thought, “without help? Yes, it is help I want now.”
Левин слушал слова, и они поражали его. «Как они догадались, что помощи, именно помощи? — думал он, вспоминая все свои недавние страхи и сомнения. Что я знаю? что я могу в этом страшном деле, — думал он, — без помощи? Именно помощи мне нужно теперь».
When the deacon had finished the prayer for the Imperial family, the priest turned to the bridal pair with a book: “Eternal God, that joinest together in love them that were separate,” he read in a gentle, piping voice: “who hast ordained the union of holy wedlock that cannot be set asunder, Thou who didst bless Isaac and Rebecca and their descendants, according to Thy Holy Covenant; bless Thy servants, Konstantin and Ekaterina, leading them in the path of all good works. For gracious and merciful art Thou, our Lord, and glory be to Thee, the Father, the Son, and the Holy Ghost, now and ever shall be.” “Amen!” the unseen choir sent rolling again upon the air.
Когда дьякон кончил ектенью, священник обратился к обручавшимся с книгой: «Боже вечный, расстоящияся собравый в соединение, — читал он кротким певучим голосом, — и союз любве положивый им неразрушимый; благословивый Исаака и Ревекку, наследники я твоего обетования показавый: Сам благослови и рабы Твоя сия, Константина, Екатерину, наставляя я на всякое дело благое. Яко милостивый и человеколюбец Бог еси, и Тебе славу воссылаем, Отцу, и Сыну, и Святому Духу, ныне и присно и вовеки веков». — «А-аминь», опять разлился в воздухе невидимый хор.
“‘Joinest together in love them that were separate.’ What deep meaning in those words, and how they correspond with what one feels at this moment,” thought Levin. “Is she feeling the same as I?”
«Расстоящияся собравый в соединение и союз любве положивый» — как глубокомысленны эти слова и как соответственны тому, что чувствуешь в эту минуту! — думал Левин. — Чувствует ли она то же, что я?»
And looking round, he met her eyes, and from their expression he concluded that she was understanding it just as he was. But this was a mistake; she almost completely missed the meaning of the words of the service; she had not heard them, in fact. She could not listen to them and take them in, so strong was the one feeling that filled her breast and grew stronger and stronger. That feeling was joy at the completion of the process that for the last month and a half had been going on in her soul, and had during those six weeks been a joy and a torture to her. On the day when in the drawing-room of the house in Arbaty Street she had gone up to him in her brown dress, and given herself to him without a word—on that day, at that hour, there took place in her heart a complete severance from all her old life, and a quite different, new, utterly strange life had begun for her, while the old life was actually going on as before. Those six weeks had for her been a time of the utmost bliss and the utmost misery. All her life, all her desires and hopes were concentrated on this one man, still uncomprehended by her, to whom she was bound by a feeling of alternate attraction and repulsion, even less comprehended than the man himself, and all the while she was going on living in the outward conditions of her old life. Living the old life, she was horrified at herself, at her utter insurmountable callousness to all her own past, to things, to habits, to the people she had loved, who loved her—to her mother, who was wounded by her indifference, to her kind, tender father, till then dearer than all the world. At one moment she was horrified at this indifference, at another she rejoiced at what had brought her to this indifference. She could not frame a thought, not a wish apart from life with this man; but this new life was not yet, and she could not even picture it clearly to herself. There was only anticipation, the dread and joy of the new and the unknown. And now behold—anticipation and uncertainty and remorse at the abandonment of the old life—all was ending, and the new was beginning. This new life could not but have terrors for her inexperience; but, terrible or not, the change had been wrought six weeks before in her soul, and this was merely the final sanction of what had long been completed in her heart.
И, оглянувшись, он встретил ее взгляд. И по выражению этого взгляда он заключил, что она понимала то же, что и он. Но это было неправда; она совсем почти не понимала слов службы и даже не слушала их во время обручения. Она не могла слушать и понимать их: так сильно было одно то чувство, которое наполняло ее душу и всё более и более усиливалось. Чувство это была радость полного совершения того, что уже полтора месяца совершилось в ее душе и что в продолжение всех этих шести недель радовало и мучало ее. В душе ее в тот день, как она в своем коричневом платье в зале Арбатского дома подошла к нему молча и отдалась ему, — в душе ее в этот день и час совершился полный разрыв со всею прежнею жизнью, и началась совершенно другая, новая, совершенно неизвестная ей жизнь, в действительности же продолжалась старая. Эти шесть недель были самое блаженное и самое мучительное для нее время. Вся жизнь ее, все желания, надежды были сосредоточены на одном этом непонятном еще для нее человеке, с которым связывало ее какое-то еще более непонятное, чем сам человек, то сближающее, то отталкивающее чувство, а вместе с тем она продолжала жить в условиях прежней жизни. Живя старою жизнью, она ужасалась на себя, на свое полное непреодолимое равнодушие ко всему своему прошедшему: к вещам, к привычкам, к людям, любившим и любящим ее, к огорченной этим равнодушием матери, к милому, прежде больше всего на свете любимому нежному отцу. То она ужасалась на это равнодушие, то радовалась тому, что привело ее к этому равнодушию. Ни думать, ни желать она ничего не могла вне жизни с этим человеком; но этой новой жизни еще не было, и она не могла себе даже представить ее ясно. Было одно ожидание — страх и радость нового и неизвестного. И теперь вот-вот ожидание, и неизвестность, и раскаяние в отречении от прежней жизни — всё кончится, и начнется новое. Это новое не могло быть не страшно по своей неизвестности; но страшно или не страшно, — оно уже совершилось еще шесть недель тому назад в ее душе; теперь же только освящалось то, что давно уже сделалось в ее душе.
Turning again to the lectern, the priest with some difficulty took Kitty’s little ring, and asking Levin for his hand, put it on the first joint of his finger. “The servant of God, Konstantin, plights his troth to the servant of God, Ekaterina.” And putting his big ring on Kitty’s touchingly weak, pink little finger, the priest said the same thing.
Повернувшись опять к аналою, священник с трудом поймал маленькое кольцо Кити и, потребовав руку Левина, надел на первый сустав его пальца. «Обручается раб Божий Константин рабе Божией Екатерине». И, надев большое кольцо на розовый, маленький, жалкий своею слабостью палец Кити, священник проговорил то же.
And the bridal pair tried several times to understand what they had to do, and each time made some mistake and were corrected by the priest in a whisper. At last, having duly performed the ceremony, having signed the rings with the cross, the priest handed Kitty the big ring, and Levin the little one. Again they were puzzled, and passed the rings from hand to hand, still without doing what was expected.
Несколько раз обручаемые хотели догадаться, что надо сделать, и каждый раз ошибались, и священник шопотом поправлял их. Наконец, сделав, что нужно было, перекрестив их кольцами, он опять передал Кити большое, а Левину маленькое; опять они запутались и два раза передавали кольцо из руки в руку, и всё-таки выходило не то, что требовалось.
Dolly, Tchirikov, and Stepan Arkadyevitch stepped forward to set them right. There was an interval of hesitation, whispering, and smiles; but the expression of solemn emotion on the faces of the betrothed pair did not change: on the contrary, in their perplexity over their hands they looked more grave and deeply moved than before, and the smile with which Stepan Arkadyevitch whispered to them that now they would each put on their own ring died away on his lips. He had a feeling that any smile would jar on them.
Долли, Чириков и Степан Аркадьич выступили вперед поправить их. Произошло замешательство, шопот и улыбки, но торжественно-умиленное выражение на лицах обручаемых не изменилось; напротив, путаясь руками, они смотрели серьезнее и торжественнее, чем прежде, и улыбка, с которою Степан Аркадьич шепнул, чтобы теперь каждый надел свое кольцо, невольно замерла у него на губах. Ему чувствовалось, что всякая улыбка оскорбит их.
“Thou who didst from the beginning create male and female,” the priest read after the exchange of rings, “from Thee woman was given to man to be a helpmeet to him, and for the procreation of children. O Lord, our God, who hast poured down the blessings of Thy Truth according to Thy Holy Covenant upon Thy chosen servants, our fathers, from generation to generation, bless Thy servants Konstantin and Ekaterina, and make their troth fast in faith, and union of hearts, and truth, and love....”
«Ты бо изначала создал еси мужеский пол и женский, — читал священник вслед за переменой колец, — и от Тебе сочетавается мужу жена, в помощь и в восприятие рода человеча. Сам убо, Господи Боже наш, пославый истину на наследие Твое и обетование Твое, на рабы Твоя отцы наша, в коемждо роде и роде, избранныя Твоя: призри на раба Твоего Константина и на рабу Твою Екатерину и утверди обручение их в вере, и единомыслии, и истине, и любви»....
Levin felt more and more that all his ideas of marriage, all his dreams of how he would order his life, were mere childishness, and that it was something he had not understood hitherto, and now understood less than ever, though it was being performed upon him. The lump in his throat rose higher and higher, tears that would not be checked came into his eyes.
Левин чувствовал всё более и более, что все его мысли о женитьбе, его мечты о том, как он устроит свою жизнь, что всё это было ребячество и что это что-то такое, чего он не понимал до сих пор и теперь еще менее понимает, хотя это и совершается над ним; в груди его всё выше и выше поднимались содрогания, и непокорные слезы выступали ему на глаза.