In the church there was all Moscow, all the friends and relations; and during the ceremony of plighting troth, in the brilliantly lighted church, there was an incessant flow of discreetly subdued talk in the circle of gaily dressed women and girls, and men in white ties, frockcoats, and uniforms. The talk was principally kept up by the men, while the women were absorbed in watching every detail of the ceremony, which always means so much to them.
В церкви была вся Москва, родные и знакомые. И во время обряда обручения, в блестящем освещении церкви, в кругу разряженных женщин, девушек и мужчин в белых галстуках, фраках и мундирах, не переставал прилично тихий говор, который преимущественно затевали мужчины, между тем как женщины были поглощены наблюдением всех подробностей столь всегда затрогивающего их священнодействия.
In the little group nearest to the bride were her two sisters: Dolly, and the other one, the self-possessed beauty, Madame Lvova, who had just arrived from abroad.
В кружке самом близком к невесте были ее две сестры: Долли и старшая, спокойная красавица Львова, приехавшая из-за границы.
“Why is it Marie’s in lilac, as bad as black, at a wedding?” said Madame Korsunskaya.
— Что же это Мари в лиловом, точно черное, на свадьбу? — говорила Корсунская.
“With her complexion, it’s the one salvation,” responded Madame Trubetskaya. “I wonder why they had the wedding in the evening? It’s like shop-people....”
— С ее цветом лица одно спасенье... — отвечала Друбецкая. — Я удивляюсь, зачем они вечером сделали свадьбу. Это купечество...
“So much prettier. I was married in the evening too....” answered Madame Korsunskaya, and she sighed, remembering how charming she had been that day, and how absurdly in love her husband was, and how different it all was now.
— Красивее. Я тоже венчалась вечером, — отвечала Корсунская и вздохнула, вспомнив о том, как мила она была в этот день, как смешно был влюблен ее муж и как теперь всё другое.
“They say if anyone’s best man more than ten times, he’ll never be married. I wanted to be for the tenth time, but the post was taken,” said Count Siniavin to the pretty Princess Tcharskaya, who had designs on him.
— Говорят, что кто больше десяти раз бывает шафером, тот не женится; я хотел десятый быть, чтобы застраховать себя, но место было занято, — говорил граф Синявин хорошенькой княжне Чарской, которая имела на него виды.
Princess Tcharskaya only answered with a smile. She looked at Kitty, thinking how and when she would stand with Count Siniavin in Kitty’s place, and how she would remind him then of his joke today.
Чарская отвечала ему только улыбкой. Она смотрела на Кити, думая о том, как и когда она будет стоять с графом Синявиным в положении Кити и как она тогда напомнит ему его теперешнюю шутку.
Shtcherbatsky told the old maid of honor, Madame Nikolaeva, that he meant to put the crown on Kitty’s chignon for luck.
Щербацкий говорил старой фрейлине Николаевой, что он намерен надеть венец на шиньон Кити, чтоб она была счастлива.
“She ought not to have worn a chignon,” answered Madame Nikolaeva, who had long ago made up her mind that if the elderly widower she was angling for married her, the wedding should be of the simplest. “I don’t like such grandeur.”
— Не надо было надевать шиньона, — отвечала Николаева, давно решившая, что если старый вдовец, которого она ловила, женится на ней, то свадьба будет самая простая. — Я не люблю этот фаст.
Sergey Ivanovitch was talking to Darya Dmitrievna, jestingly assuring her that the custom of going away after the wedding was becoming common because newly married people always felt a little ashamed of themselves.
Сергей Иванович говорил с Дарьей Дмитревной, шутя уверяя ее, что обычай уезжать после свадьбы распространяется потому, что новобрачным всегда бывает несколько совестно.
“Your brother may feel proud of himself. She’s a marvel of sweetness. I believe you’re envious.”
— Брат ваш может гордиться. Она чудо как мила. Я думаю, вам завидно?
“Oh, I’ve got over that, Darya Dmitrievna,” he answered, and a melancholy and serious expression suddenly came over his face.
— Я уже это пережил, Дарья Дмитревна, — отвечал он, и лицо его неожиданно приняло грустное и серьезное выражение.
Stepan Arkadyevitch was telling his sister-in-law his joke about divorce.
Степан Аркадьич рассказывал свояченице свой каламбур о разводе.
“The wreath wants setting straight,” she answered, not hearing him.
— Надо поправить венок, — отвечала она, не слушая его.
“What a pity she’s lost her looks so,” Countess Nordston said to Madame Lvova. “Still he’s not worth her little finger, is he?”
— Как жаль, что она так подурнела, — говорила графиня Нордстон Львовой. — А всё-таки он не стòит ее пальца. Не правда ли?
“Oh, I like him so—not because he’s my future beau-frère,” answered Madame Lvova. “And how well he’s behaving! It’s so difficult, too, to look well in such a position, not to be ridiculous. And he’s not ridiculous, and not affected; one can see he’s moved.”
— Нет, он мне очень нравится. Не оттого, что он будущий beau-frère, — отвечала Львова. — И как он хорошо себя держит! А это так трудно держать себя хорошо в этом положении — не быть смешным. А он не смешон, не натянут, он видно, что тронут.
“You expected it, I suppose?”
— Кажется, вы ждали этого?
“Almost. She always cared for him.”
— Почти. Она всегда его любила.
“Well, we shall see which of them will step on the rug first. I warned Kitty.”
— Ну, будем смотреть, кто из них прежде станет на ковер. Я советовала Кити.
“It will make no difference,” said Madame Lvova; “we’re all obedient wives; it’s in our family.”
— Всё равно, — отвечала Львова, — мы все покорные жены, это у нас в породе.
“Oh, I stepped on the rug before Vassily on purpose. And you, Dolly?”
— А я так нарочно первая стала с Васильем. А вы, Долли?
Dolly stood beside them; she heard them, but she did not answer. She was deeply moved. The tears stood in her eyes, and she could not have spoken without crying. She was rejoicing over Kitty and Levin; going back in thought to her own wedding, she glanced at the radiant figure of Stepan Arkadyevitch, forgot all the present, and remembered only her own innocent love. She recalled not herself only, but all her women-friends and acquaintances. She thought of them on the one day of their triumph, when they had stood like Kitty under the wedding crown, with love and hope and dread in their hearts, renouncing the past, and stepping forward into the mysterious future. Among the brides that came back to her memory, she thought too of her darling Anna, of whose proposed divorce she had just been hearing. And she had stood just as innocent in orange flowers and bridal veil. And now? “It’s terribly strange,” she said to herself. It was not merely the sisters, the women-friends and female relations of the bride who were following every detail of the ceremony. Women who were quite strangers, mere spectators, were watching it excitedly, holding their breath, in fear of losing a single movement or expression of the bride and bridegroom, and angrily not answering, often not hearing, the remarks of the callous men, who kept making joking or irrelevant observations.
Долли стояла подле них, слышала их, но не отвечала. Она была растрогана. Слезы стояли у ней в глазах, и она не могла бы ничего сказать не расплакавшись. Она радовалась на Кити и Левина; возвращаясь мыслью к своей свадьбе, она взглядывала на сияющего Степана Аркадьича, забывала всё настоящее и помнила только свою первую невинную любовь. Она вспоминала не одну себя, но всех женщин, близких и знакомых ей; она вспомнила о них в то единственное торжественное для них время, когда они, так же как Кити, стояли под венцом с любовью, надеждой и страхом в сердце, отрекаясь от прошедшего и вступая в таинственное будущее. В числе этих всех невест, которые приходили ей на память, она вспомнила и свою милую Анну, подробности о предполагаемом разводе которой она недавно слышала. И она также чистая стояла в померанцевых цветах и вуале. А теперь что? — Ужасно странно, — проговорила она. Не одни сестры, приятельницы и родные следили за всеми подробностями священнодействия; посторонние женщины, зрительницы, с волнением, захватывающим дыхание, следили, боясь упустить каждое движение, выражение лица жениха и невесты и с досадой не отвечали и часто не слыхали речей равнодушных мужчин, делавших шутливые или посторонние замечания.
“Why has she been crying? Is she being married against her will?”
— Что же так заплакана? Или поневоле идет?
“Against her will to a fine fellow like that? A prince, isn’t he?”
— Чего же поневоле за такого молодца? Князь, что ли?
“Is that her sister in the white satin? Just listen how the deacon booms out, ‘And fearing her husband.’”
— А это сестра в белом атласе? Ну, слушай, как рявкнет дьякон: «да боится своего мужа».
“Are the choristers from Tchudovo?”
— Чудовские?
“No, from the Synod.”
— Синодальные.
“I asked the footman. He says he’s going to take her home to his country place at once. Awfully rich, they say. That’s why she’s being married to him.”
— Я лакея спрашивала. Говорит, сейчас везет к себе в вотчину. Богат страсть, говорят. Затем и выдали.
“No, they’re a well-matched pair.”
— Нет, парочка хороша.
“I say, Marya Vassilievna, you were making out those fly-away crinolines were not being worn. Just look at her in the puce dress—an ambassador’s wife they say she is—how her skirt bounces out from side to side!”
— А вот вы спорили, Марья Власьевна, что карналины в отлет носят. Глянь-ка у той в пюсовом, посланница, говорят, с каким подбором... Так, и опять этак.
“What a pretty dear the bride is—like a lamb decked with flowers! Well, say what you will, we women feel for our sister.”
— Экая милочка невеста-то, как овечка убранная! А как ни говорите, жалко нашу сестру.
Such were the comments in the crowd of gazing women who had succeeded in slipping in at the church doors.
Так говорилось в толпе зрительниц, успевших проскочить в двери церкви.