Vronsky and Anna had been traveling for three months together in Europe. They had visited Venice, Rome, and Naples, and had just arrived at a small Italian town where they meant to stay some time. A handsome head waiter, with thick pomaded hair parted from the neck upwards, an evening coat, a broad white cambric shirt front, and a bunch of trinkets hanging above his rounded stomach, stood with his hands in the full curve of his pockets, looking contemptuously from under his eyelids while he gave some frigid reply to a gentleman who had stopped him. Catching the sound of footsteps coming from the other side of the entry towards the staircase, the head waiter turned round, and seeing the Russian count, who had taken their best rooms, he took his hands out of his pockets deferentially, and with a bow informed him that a courier had been, and that the business about the palazzo had been arranged. The steward was prepared to sign the agreement.
Вронский с Анною три месяца уже путешествовали вместе по Европе. Они объездили Венецию, Рим, Неаполь и только что приехали в небольшой итальянский город, где хотели поселиться на некоторое время. Красавец обер-кельнер с начинавшимся от шеи пробором в густых напомаженных волосах, во фраке и с широкою белою батистовою грудью рубашки, со связкой брелок над округленным брюшком, заложив руки в карманы, презрительно прищурившись, строго отвечал что-то остановившемуся господину. Услыхав с другой стороны подъезда шаги, всходившие на лестницу, обер-кельнер обернулся и, увидав русского графа, занимавшего у них лучшие комнаты, почтительно вынул руки из карманов и, наклонившись, объяснил, что курьер был и что дело с наймом палаццо состоялось. Главный управляющий готов подписать условие.
“Ah! I’m glad to hear it,” said Vronsky. “Is madame at home or not?”
— А! Я очень рад, — сказал Вронский. — А госпожа дома или нет?
“Madame has been out for a walk but has returned now,” answered the waiter.
— Они выходили гулять, но теперь вернулись, — отвечал кельнер.
Vronsky took off his soft, wide-brimmed hat and passed his handkerchief over his heated brow and hair, which had grown half over his ears, and was brushed back covering the bald patch on his head. And glancing casually at the gentleman, who still stood there gazing intently at him, he would have gone on.
Вронский снял с своей головы мягкую с большими полями шляпу и отер платком потный лоб и отпущенные до половины ушей волосы, зачесанные назад и закрывавшие его лысину. И, взглянув рассеянно на стоявшего еще и приглядывавшегося к нему господина, он хотел пройти.
“This gentleman is a Russian, and was inquiring after you,” said the head waiter.
— Господин этот Русский и спрашивал про вас, — сказал обер-кельнер.
With mingled feelings of annoyance at never being able to get away from acquaintances anywhere, and longing to find some sort of diversion from the monotony of his life, Vronsky looked once more at the gentleman, who had retreated and stood still again, and at the same moment a light came into the eyes of both.
Со смешанным чувством досады, что никуда не уйдешь от знакомых, и желания найти хоть какое-нибудь развлечение от однообразия своей жизни Вронский еще раз оглянулся на отошедшего и остановившегося господина; и в одно и то же время у обоих просветлели глаза.
“Golenishtchev!”
— Голенищев!
It really was Golenishtchev, a comrade of Vronsky’s in the Corps of Pages. In the corps Golenishtchev had belonged to the liberal party; he left the corps without entering the army, and had never taken office under the government. Vronsky and he had gone completely different ways on leaving the corps, and had only met once since.
Действительно, это был Голенищев, товарищ Вронского по Пажескому Корпусу. Голенищев в корпусе принадлежал к либеральной партии, из корпуса вышел гражданским чином и нигде не служил. Товарищи совсем разошлись по выходе из корпуса и встретились после только один раз.
At that meeting Vronsky perceived that Golenishtchev had taken up a sort of lofty, intellectually liberal line, and was consequently disposed to look down upon Vronsky’s interests and calling in life. Hence Vronsky had met him with the chilling and haughty manner he so well knew how to assume, the meaning of which was: “You may like or dislike my way of life, that’s a matter of the most perfect indifference to me; you will have to treat me with respect if you want to know me.” Golenishtchev had been contemptuously indifferent to the tone taken by Vronsky. This second meeting might have been expected, one would have supposed, to estrange them still more. But now they beamed and exclaimed with delight on recognizing one another. Vronsky would never have expected to be so pleased to see Golenishtchev, but probably he was not himself aware how bored he was. He forgot the disagreeable impression of their last meeting, and with a face of frank delight held out his hand to his old comrade. The same expression of delight replaced the look of uneasiness on Golenishtchev’s face.
При этой встрече Вронский понял, что Голенищев избрал какую-то высокоумную либеральную деятельность и вследствие этого хотел презирать деятельность и звание Вронского. Поэтому Вронский при встрече с Голенищевым дал ему тот холодный и гордый отпор, который он умел давать людям и смысл которого был таков: «вам может нравиться или не нравиться мой образ жизни, но мне это совершенно всё равно: вы должны уважать меня, если хотите меня знать». Голенищев же был презрительно равнодушен к тону Вронского. Эта встреча, казалось бы, еще больше должна была разобщить их. Теперь же они просияли и вскрикнули от радости, узнав друг друга. Вронский никак не ожидал, что он так обрадуется Голенищеву, но, вероятно, он сам не знал, как ему было скучно. Он забыл неприятное впечатление последней встречи и с открытым радостным лицом протянул руку бывшему товарищу. Такое же выражение радости заменило прежнее тревожное выражение лица Голенищева.
“How glad I am to meet you!” said Vronsky, showing his strong white teeth in a friendly smile.
— Как я рад тебя встретить! — сказал Вронский, выставляя дружелюбною улыбкой свои крепкие белые зубы.
“I heard the name Vronsky, but I didn’t know which one. I’m very, very glad!”
— А я слышу: Вронский, но который — не знал. Очень, очень рад!
“Let’s go in. Come, tell me what you’re doing.”
— Войдем же. Ну, что ты делаешь?
“I’ve been living here for two years. I’m working.”
— Я уже второй год живу здесь. Работаю.
“Ah!” said Vronsky, with sympathy; “let’s go in.” And with the habit common with Russians, instead of saying in Russian what he wanted to keep from the servants, he began to speak in French.
— А! — с участием сказал Вронский. — Войдем же. И по обычной привычке Русских, вместо того чтоб именно по-русски сказать то, что он хотел скрыть от слуг, заговорил по-французски.
“Do you know Madame Karenina? We are traveling together. I am going to see her now,” he said in French, carefully scrutinizing Golenishtchev’s face.
— Ты знаком с Карениной? Мы вместе путешествуем. Я к ней иду, — по-французски сказал он, внимательно вглядываясь в лицо Голенищева.
“Ah! I did not know” (though he did know), Golenishtchev answered carelessly. “Have you been here long?” he added.
— A! Я и не знал (хотя он и знал), — равнодушно отвечал Голенищев. — Ты давно приехал? — прибавил он.
“Four days,” Vronsky answered, once more scrutinizing his friend’s face intently.
— Я? четвертый день, — ответил Вронский, еще раз внимательно вглядываясь в лицо товарища.
“Yes, he’s a decent fellow, and will look at the thing properly,” Vronsky said to himself, catching the significance of Golenishtchev’s face and the change of subject. “I can introduce him to Anna, he looks at it properly.”
«Да, он порядочный человек и смотрит на дело как должно, — сказал себе Вронский, поняв значение выражения лица Голенищева и перемены разговора. — Можно познакомить его с Анной, он смотрит как должно».
During those three months that Vronsky had spent abroad with Anna, he had always on meeting new people asked himself how the new person would look at his relations with Anna, and for the most part, in men, he had met with the “proper” way of looking at it. But if he had been asked, and those who looked at it “properly” had been asked, exactly how they did look at it, both he and they would have been greatly puzzled to answer.
Вронский в эти три месяца, которые он провел с Анной за границей, сходясь с новыми людьми, всегда задавал себе вопрос о том, как это новое лицо посмотрит на его отношения к Анне, и большею частью встречал в мужчинах какое должно понимание. Но если б его спросили и спросили тех, которые понимали «как должно», в чем состояло это понимание, и он и они были бы в большом затруднении.
In reality, those who in Vronsky’s opinion had the “proper” view had no sort of view at all, but behaved in general as well-bred persons do behave in regard to all the complex and insoluble problems with which life is encompassed on all sides; they behaved with propriety, avoiding allusions and unpleasant questions. They assumed an air of fully comprehending the import and force of the situation, of accepting and even approving of it, but of considering it superfluous and uncalled for to put all this into words.
В сущности, понимавшие, по мнению Вронского, «как должно» никак не понимали этого, а держали себя вообще, как держат себя благовоспитанные люди относительно всех сложных и неразрешимых вопросов, со всех сторон окружающих жизнь, — держали себя прилично, избегая намеков и неприятных вопросов. Они делали вид, что вполне понимают значение и смысл положения, признают и даже одобряют его, но считают неуместным и лишним объяснять всё это.
Vronsky at once divined that Golenishtchev was of this class, and therefore was doubly pleased to see him. And in fact, Golenishtchev’s manner to Madame Karenina, when he was taken to call on her, was all that Vronsky could have desired. Obviously without the slightest effort he steered clear of all subjects which might lead to embarrassment.
Вронский сейчас же догадался, что Голенищев был один из таких, и потому вдвойне был рад ему. Действительно, Голенищев держал себя с Карениной, когда был введен к ней, так, как только Вронский мог желать этого. Он, очевидно, без малейшего усилия избегал всех разговоров, которые могли бы повести к неловкости.
He had never met Anna before, and was struck by her beauty, and still more by the frankness with which she accepted her position. She blushed when Vronsky brought in Golenishtchev, and he was extremely charmed by this childish blush overspreading her candid and handsome face. But what he liked particularly was the way in which at once, as though on purpose that there might be no misunderstanding with an outsider, she called Vronsky simply Alexey, and said they were moving into a house they had just taken, what was here called a palazzo. Golenishtchev liked this direct and simple attitude to her own position. Looking at Anna’s manner of simple-hearted, spirited gaiety, and knowing Alexey Alexandrovitch and Vronsky, Golenishtchev fancied that he understood her perfectly. He fancied that he understood what she was utterly unable to understand: how it was that, having made her husband wretched, having abandoned him and her son and lost her good name, she yet felt full of spirits, gaiety, and happiness.
Он не знал прежде Анны и был поражен ее красотой и еще более тою простотой, с которою она принимала свое положение. Она покраснела, когда Вронский ввел Голенищева, и эта детская краска, покрывшая ее открытое и красивое лицо, чрезвычайно понравилась ему. Но особенно понравилось ему то, что она тотчас же, как бы нарочно, чтобы не могло быть недоразумений при чужом человеке, назвала Вронского просто Алексеем и сказала, что они переезжают с ним во вновь нанятый дом, который здесь называют палаццо. Это прямое и простое отношение к своему положению понравилось Голенищеву. Глядя на добродушно-веселую, энергическую манеру Анны, зная Алексея Александровича и Вронского, Голенищеву казалось, что он вполне понимает ее. Ему казалось, что он понимает то, чего она никак не понимала: именно того, как она могла, сделав несчастие мужа, бросив его и сына и потеряв добрую славу, чувствовать себя энергически-веселою и счастливою.
“It’s in the guide-book,” said Golenishtchev, referring to the palazzo Vronsky had taken. “There’s a first-rate Tintoretto there. One of his latest period.”
— Он в гиде есть, — сказал Голенищев про тот палаццо, который нанимал Вронский. — Там прекрасный Тинторетто есть. Из его последней эпохи.
“I tell you what: it’s a lovely day, let’s go and have another look at it,” said Vronsky, addressing Anna.
— Знаете что? Погода прекрасная, пойдемте туда, еще раз взглянем, — сказал Вронский, обращаясь к Анне.
“I shall be very glad to; I’ll go and put on my hat. Would you say it’s hot?” she said, stopping short in the doorway and looking inquiringly at Vronsky. And again a vivid flush overspread her face.
— Очень рада, я сейчас пойду надену шляпу. Вы говорите, что жарко? — сказала она, остановившись у двери и вопросительно глядя на Вронского. И опять яркая краска покрыла ее лицо.
Vronsky saw from her eyes that she did not know on what terms he cared to be with Golenishtchev, and so was afraid of not behaving as he would wish.
Вронский понял по ее взгляду, что она не знала, в каких отношениях он хочет быть с Голенищевым, и что она боится, так ли она вела себя, как он бы хотел.
He looked a long, tender look at her.
Он посмотрел на нее нежным, продолжительным взглядом.
“No, not very,” he said.
— Нет, не очень, — сказал он.
And it seemed to her that she understood everything, most of all, that he was pleased with her; and smiling to him, she walked with her rapid step out at the door.
И ей показалось, что она всё поняла, главное то, что он доволен ею; и, улыбнувшись ему, она быстрою походкой вышла из двери.
The friends glanced at one another, and a look of hesitation came into both faces, as though Golenishtchev, unmistakably admiring her, would have liked to say something about her, and could not find the right thing to say, while Vronsky desired and dreaded his doing so.
Приятели взглянули друг на друга, и в лицах обоих произошло замешательство, как будто Голенищев, очевидно любовавшийся ею, хотел что-нибудь сказать о ней и не находил что, а Вронский желал и боялся того же.
“Well then,” Vronsky began to start a conversation of some sort; “so you’re settled here? You’re still at the same work, then?” he went on, recalling that he had been told Golenishtchev was writing something.
— Так вот как, — начал Вронский, чтобы начать какой-нибудь разговор. — Так ты поселился здесь? Так ты всё занимаешься тем же? — продолжал он, вспоминая, что ему говорили, что Голенищев писал что-то...
“Yes, I’m writing the second part of the Two Elements,” said Golenishtchev, coloring with pleasure at the question—“that is, to be exact, I am not writing it yet; I am preparing, collecting materials. It will be of far wider scope, and will touch on almost all questions. We in Russia refuse to see that we are the heirs of Byzantium,” and he launched into a long and heated explanation of his views.
— Да, я пишу вторую часть Двух Начал, — сказал Голенищев, вспыхнув от удовольствия при этом вопросе, — то есть, чтобы быть точным, я не пишу еще, но подготовляю, собираю материалы. Она будет гораздо обширнее и захватит почти все вопросы. У нас, в России, не хотят понять, что мы наследники Византии, — начал он длинное, горячее объяснение.
Vronsky at the first moment felt embarrassed at not even knowing of the first part of the Two Elements, of which the author spoke as something well known. But as Golenishtchev began to lay down his opinions and Vronsky was able to follow them even without knowing the Two Elements, he listened to him with some interest, for Golenishtchev spoke well. But Vronsky was startled and annoyed by the nervous irascibility with which Golenishtchev talked of the subject that engrossed him. As he went on talking, his eyes glittered more and more angrily; he was more and more hurried in his replies to imaginary opponents, and his face grew more and more excited and worried. Remembering Golenishtchev, a thin, lively, good-natured and well-bred boy, always at the head of the class, Vronsky could not make out the reason of his irritability, and he did not like it. What he particularly disliked was that Golenishtchev, a man belonging to a good set, should put himself on a level with some scribbling fellows, with whom he was irritated and angry. Was it worth it? Vronsky disliked it, yet he felt that Golenishtchev was unhappy, and was sorry for him. Unhappiness, almost mental derangement, was visible on his mobile, rather handsome face, while without even noticing Anna’s coming in, he went on hurriedly and hotly expressing his views.
Вронскому было сначала неловко за то, что он не знал и первой статьи о Двух Началах, про которую ему говорил автор как про что-то известное. Но потом, когда Голенищев стал излагать свои мысли и Вронский мог следить за ним, то, и не зная Двух Начал, он не без интереса слушал его, так как Голенищев говорил хорошо. Но Вронского удивляло и огорчало то раздраженное волнение, с которым Голенищев говорил о занимавшем его предмете. Чем дальше он говорил, тем больше у него разгорались глаза, тем поспешнее он возражал мнимым противникам, и тем тревожнее и оскорбленнее становилось выражение его лица. Вспоминая Голенищева худеньким, живым, добродушным и благородным мальчиком, всегда первым учеником в корпусе, Вронский никак не мог понять причины этого раздражения и не одобрял его. В особенности ему не нравилось то, что Голенищев, человек хорошего круга, становился на одну доску с какими-то писаками, которые его раздражали, и сердился на них. Стоило ли это того? Это не нравилось Вронскому, но, несмотря на то, он чувствовал, что Голенищев несчастлив, и ему жалко было его. Несчастие, почти умопомешательство, видно было в этом подвижном, довольно красивом лице в то время, как он, не замечая даже выхода Анны, продолжал торопливо и горячо высказывать свои мысли.
When Anna came in in her hat and cape, and her lovely hand rapidly swinging her parasol, and stood beside him, it was with a feeling of relief that Vronsky broke away from the plaintive eyes of Golenishtchev which fastened persistently upon him, and with a fresh rush of love looked at his charming companion, full of life and happiness. Golenishtchev recovered himself with an effort, and at first was dejected and gloomy, but Anna, disposed to feel friendly with everyone as she was at that time, soon revived his spirits by her direct and lively manner. After trying various subjects of conversation, she got him upon painting, of which he talked very well, and she listened to him attentively. They walked to the house they had taken, and looked over it.
Когда Анна вышла в шляпе и накидке и, быстрым движением красивой руки играя зонтиком, остановилась подле него, Вронский с чувством облегчения оторвался от пристально устремленных на него жалующихся глаз Голенищева и с новою любовию взглянул на свою прелестную, полную жизни и радости подругу. Голенищев с трудом опомнился и первое время был уныл и мрачен, но Анна, ласково расположенная ко всем (какою она была это время), скоро освежила его своим простым и веселым обращением. Попытав разные предметы разговора, она навела его на живопись, о которой он говорил очень хорошо, и внимательно слушала его. Они дошли пешком до нанятого дома и осмотрели его.
“I am very glad of one thing,” said Anna to Golenishtchev when they were on their way back, “Alexey will have a capital atelier. You must certainly take that room,” she said to Vronsky in Russian, using the affectionately familiar form as though she saw that Golenishtchev would become intimate with them in their isolation, and that there was no need of reserve before him.
— Я очень рада одному, — сказала Анна Голенищеву, когда они уже возвращались. — У Алексея будет atelier хороший. — Непременно ты возьми эту комнатку, — сказала она Вронскому по-русски и говоря ему ты, так как она уже поняла, что Голенищев в их уединении сделается близким человеком и что пред ним скрываться не нужно.
“Do you paint?” said Golenishtchev, turning round quickly to Vronsky.
— Разве ты пишешь? — сказал Голенищев, быстро оборачиваясь к Вронскому.
“Yes, I used to study long ago, and now I have begun to do a little,” said Vronsky, reddening.
— Да, я давно занимался и теперь немного начал, — сказал Вронский краснея.
“He has great talent,” said Anna with a delighted smile. “I’m no judge, of course. But good judges have said the same.”
— У него большой талант, — сказала Анна с радостною улыбкой. — Я, разумеется, не судья. Но судьи знающие то же сказали.