The old neglected palazzo, with its lofty carved ceilings and frescoes on the walls, with its floors of mosaic, with its heavy yellow stuff curtains on the windows, with its vases on pedestals, and its open fireplaces, its carved doors and gloomy reception rooms, hung with pictures—this palazzo did much, by its very appearance after they had moved into it, to confirm in Vronsky the agreeable illusion that he was not so much a Russian country gentleman, a retired army officer, as an enlightened amateur and patron of the arts, himself a modest artist who had renounced the world, his connections, and his ambition for the sake of the woman he loved.
Старый, запущенный палаццо с высокими лепными плафонами и фресками на стенах, с мозаичными полами, с тяжелыми желтыми штофными гардинами на высоких окнах, вазами на консолях и каминах, с резными дверями и с мрачными залами, увешанными картинами, — палаццо этот, после того как они переехали в него, самою своею внешностью поддерживал во Вронском приятное заблуждение, что он не столько русский помещик, егермейстер без службы, сколько просвещенный любитель и покровитель искусств, и сам — скромный художник, отрекшийся от света, связей, честолюбия для любимой женщины.
The pose chosen by Vronsky with their removal into the palazzo was completely successful, and having, through Golenishtchev, made acquaintance with a few interesting people, for a time he was satisfied. He painted studies from nature under the guidance of an Italian professor of painting, and studied mediæval Italian life. Mediæval Italian life so fascinated Vronsky that he even wore a hat and flung a cloak over his shoulder in the mediæval style, which, indeed, was extremely becoming to him.
Избранная Вронским роль с переездом в палаццо удалась совершенно, и, познакомившись чрез посредство Голенищева с некоторыми интересными лицами, первое время он был спокоен. Он писал под руководством итальянского профессора живописи этюды с натуры и занимался средневековою итальянскою жизнью. Средневековая итальянская жизнь в последнее время так прельстила Вронского, что он даже шляпу и плед через плечо стал носить по-средневековски, что очень шло к нему.
“Here we live, and know nothing of what’s going on,” Vronsky said to Golenishtchev as he came to see him one morning. “Have you seen Mihailov’s picture?” he said, handing him a Russian gazette he had received that morning, and pointing to an article on a Russian artist, living in the very same town, and just finishing a picture which had long been talked about, and had been bought beforehand. The article reproached the government and the academy for letting so remarkable an artist be left without encouragement and support.
— А мы живем и ничего не знаем, — сказал раз Вронский пришедшему к ним поутру Голенищеву. — Ты видел картину Михайлова? — сказал он, подавая ему только что полученную утром русскую газету и указывая на статью о русском художнике, жившем в том же городе и окончившем картину, о которой давно ходили слухи и которая вперед была куплена. В статье были укоры правительству и Академии за то, что замечательный художник был лишен всякого поощрения и помощи.
“I’ve seen it,” answered Golenishtchev. “Of course, he’s not without talent, but it’s all in a wrong direction. It’s all the Ivanov-Strauss-Renan attitude to Christ and to religious painting.”
— Видел, — отвечал Голенищев. — Разумеется, он не лишен дарования, но совершенно фальшивое направление. Всё то же Ивановско-Штраусовско-Ренановское отношение к Христу и религиозной живописи.
“What is the subject of the picture?” asked Anna.
— Что представляет картина? — спросила Анна.
“Christ before Pilate. Christ is represented as a Jew with all the realism of the new school.”
— Христос пред Пилатом. Христос представлен Евреем со всем реализмом новой школы.
And the question of the subject of the picture having brought him to one of his favorite theories, Golenishtchev launched forth into a disquisition on it.
И, вопросом о содержании картины наведенный на одну из самых любимых тем своих, Голенищев начал излагать:
“I can’t understand how they can fall into such a gross mistake. Christ always has His definite embodiment in the art of the great masters. And therefore, if they want to depict, not God, but a revolutionist or a sage, let them take from history a Socrates, a Franklin, a Charlotte Corday, but not Christ. They take the very figure which cannot be taken for their art, and then....”
— Я не понимаю, как они могут так грубо ошибаться. Христос уже имеет свое определенное воплощение в искусстве великих стариков. Стало быть, если они хотят изображать не Бога, а революционера или мудреца, то пусть из истории берут Сократа, Франклина, Шарлоту Корде, но только не Христа. Они берут то самое лицо, которое нельзя брать для искусства, а потом...
“And is it true that this Mihailov is in such poverty?” asked Vronsky, thinking that, as a Russian Mæcenas, it was his duty to assist the artist regardless of whether the picture were good or bad.
— А что же, правда, что этот Михайлов в такой бедности? — спросил Вронский, думая, что ему, как русскому меценату, несмотря на то, хороша ли или дурна его картина, надо бы помочь художнику.
“I should say not. He’s a remarkable portrait-painter. Have you ever seen his portrait of Madame Vassiltchikova? But I believe he doesn’t care about painting any more portraits, and so very likely he is in want. I maintain that....”
— Едва ли. Он портретист замечательный. Вы видели его портрет Васильчиковой? Но он, кажется, не хочет больше писать портретов, и потому может быть, что и точно он в нужде. Я говорю, что...
“Couldn’t we ask him to paint a portrait of Anna Arkadyevna?” said Vronsky.
— Нельзя ли его попросить сделать портрет Анны Аркадьевны? — сказал Вронский.
“Why mine?” said Anna. “After yours I don’t want another portrait. Better have one of Annie” (so she called her baby girl). “Here she is,” she added, looking out of the window at the handsome Italian nurse, who was carrying the child out into the garden, and immediately glancing unnoticed at Vronsky. The handsome nurse, from whom Vronsky was painting a head for his picture, was the one hidden grief in Anna’s life. He painted with her as his model, admired her beauty and mediævalism, and Anna dared not confess to herself that she was afraid of becoming jealous of this nurse, and was for that reason particularly gracious and condescending both to her and her little son. Vronsky, too, glanced out of the window and into Anna’s eyes, and, turning at once to Golenishtchev, he said:
— Зачем мой? — сказала Анна. — После твоего я не хочу никакого портрета. Лучше Ани (так она звала свою девочку). Вот и она, — прибавила она, взглянув в окно на красавицу Итальянку-кормилицу, которая вынесла ребенка в сад, и тотчас же незаметно оглянувшись на Вронского. Красавица-кормилица, с которой Вронский писал голову для своей картины, была единственное тайное горе в жизни Анны. Вронский, писав с нее, любовался ее красотой и средневековостью, и Анна не смела себе признаться, что она боится ревновать эту кормилицу, и поэтому особенно ласкала и баловала и ее и ее маленького сына. Вронский взглянул тоже в окно и в глаза Анны и, тотчас же оборотившись к Голенищеву, сказал:
“Do you know this Mihailov?”
— А ты знаешь этого Михайлова?
“I have met him. But he’s a queer fish, and quite without breeding. You know, one of those uncouth new people one’s so often coming across nowadays, one of those free-thinkers you know, who are reared d’emblée in theories of atheism, scepticism, and materialism. In former days,” said Golenishtchev, not observing, or not willing to observe, that both Anna and Vronsky wanted to speak, “in former days the free-thinker was a man who had been brought up in ideas of religion, law, and morality, and only through conflict and struggle came to free-thought; but now there has sprung up a new type of born free-thinkers who grow up without even having heard of principles of morality or of religion, of the existence of authorities, who grow up directly in ideas of negation in everything, that is to say, savages. Well, he’s of that class. He’s the son, it appears, of some Moscow butler, and has never had any sort of bringing-up. When he got into the academy and made his reputation he tried, as he’s no fool, to educate himself. And he turned to what seemed to him the very source of culture—the magazines. In old times, you see, a man who wanted to educate himself—a Frenchman, for instance—would have set to work to study all the classics and theologians and tragedians and historians and philosophers, and, you know, all the intellectual work that came in his way. But in our day he goes straight for the literature of negation, very quickly assimilates all the extracts of the science of negation, and he’s ready. And that’s not all—twenty years ago he would have found in that literature traces of conflict with authorities, with the creeds of the ages; he would have perceived from this conflict that there was something else; but now he comes at once upon a literature in which the old creeds do not even furnish matter for discussion, but it is stated baldly that there is nothing else—evolution, natural selection, struggle for existence—and that’s all. In my article I’ve....”
— Я его встречал. Но он чудак и без всякого образования. Знаете, один из этих диких новых людей, которые теперь часто встречаются; знаете, из тех вольнодумцев, которые d’emblée воспитаны в понятиях неверия, отрицания и материализма. Прежде бывало, — говорил Голенищев, не замечая или не желая заметить, что и Анне и Вронскому хотелось говорить, — прежде бывало вольнодумец был человек, который воспитался в понятиях религии, закона, нравственности и сам борьбой и трудом доходил до вольнодумства; но теперь является новый тип самородных вольнодумцев, которые вырастают и не слыхав даже, что были законы нравственности, религии, что были авторитеты, а которые прямо вырастают в понятиях отрицания всего, т. е. дикими. Вот он такой. Он сын, кажется, московского камер-лакея и не получил никакого образования. Когда он поступил в Академию и сделал себе репутацию, он, как человек неглупый, захотел образоваться. И обратился к тому, что ему казалось источником образования, — к журналам. И понимаете, в старину человек, хотевший образоваться, положим, Француз, стал бы изучать всех классиков: и богословов, и трагиков, и историков, и философов, и понимаете весь труд умственный, который бы предстоял ему. Но у нас теперь он прямо попал на отрицательную литературу, усвоил себе очень быстро весь экстракт науки отрицательной, и готов. И мало того: лет двадцать тому назад он нашел бы в этой литературе признаки борьбы с авторитетами, с вековыми воззрениями, он бы из этой борьбы понял, что было что-то другое; но теперь он прямо попадает на такую, в которой даже не удостоивают спором старинные воззрения, а прямо говорят: ничего нет, évolution, подбор, борьба за существование, — и всё. Я в своей статье....
“I tell you what,” said Anna, who had for a long while been exchanging wary glances with Vronsky, and knew that he was not in the least interested in the education of this artist, but was simply absorbed by the idea of assisting him, and ordering a portrait of him; “I tell you what,” she said, resolutely interrupting Golenishtchev, who was still talking away, “let’s go and see him!”
— Знаете что, — сказала Анна, уже давно осторожно переглядывавшаяся с Вронским и знавшая, что Вронского не интересовало образование этого художника, а занимала только мысль помочь ему и заказать ему портрет. — Знаете что? — решительно перебила она разговорившегося Голенищева. — Поедемте к нему!
Golenishtchev recovered his self-possession and readily agreed. But as the artist lived in a remote suburb, it was decided to take the carriage.
Голенищев опомнился и охотно согласился. Но так как художник жил в дальнем квартале, то решили взять коляску.
An hour later Anna, with Golenishtchev by her side and Vronsky on the front seat of the carriage, facing them, drove up to a new ugly house in the remote suburb. On learning from the porter’s wife, who came out to them, that Mihailov saw visitors at his studio, but that at that moment he was in his lodging only a couple of steps off, they sent her to him with their cards, asking permission to see his picture.
Через час Анна рядом с Голенищевым и с Вронским на переднем месте коляски подъехали к новому красивому дому в дальнем квартале. Узнав от вышедшей к ним жены дворника, что Михайлов пускает в свою студию, но что он теперь у себя на квартире в двух шагах, они послали ее к нему с своими карточками, прося позволения видеть его картины.