Levin had been married three months. He was happy, but not at all in the way he had expected to be. At every step he found his former dreams disappointed, and new, unexpected surprises of happiness. He was happy; but on entering upon family life he saw at every step that it was utterly different from what he had imagined. At every step he experienced what a man would experience who, after admiring the smooth, happy course of a little boat on a lake, should get himself into that little boat. He saw that it was not all sitting still, floating smoothly; that one had to think too, not for an instant to forget where one was floating; and that there was water under one, and that one must row; and that his unaccustomed hands would be sore; and that it was only to look at it that was easy; but that doing it, though very delightful, was very difficult.
Левин был женат третий месяц. Он был счастлив, но совсем не так, как ожидал. На каждом шагу он находил разочарование в прежних мечтах и новое неожиданное очарование. Левин был счастлив, но, вступив в семейную жизнь, он на каждом шагу видел, что это было совсем не то, что он воображал. На каждом шагу он испытывал то, что испытывал бы человек, любовавшийся плавным, счастливым ходом лодочки по озеру, после того как он бы сам сел в эту лодочку. Он видел, что мало того, чтобы сидеть ровно, не качаясь, — надо еще соображаться, ни на минуту не забывая, куда плыть, что под ногами вода, и надо грести, и что непривычным рукам больно, что только смотреть на это легко, а что делать это, хотя и очень радостно, но очень трудно.
As a bachelor, when he had watched other people’s married life, seen the petty cares, the squabbles, the jealousy, he had only smiled contemptuously in his heart. In his future married life there could be, he was convinced, nothing of that sort; even the external forms, indeed, he fancied, must be utterly unlike the life of others in everything. And all of a sudden, instead of his life with his wife being made on an individual pattern, it was, on the contrary, entirely made up of the pettiest details, which he had so despised before, but which now, by no will of his own, had gained an extraordinary importance that it was useless to contend against. And Levin saw that the organization of all these details was by no means so easy as he had fancied before. Although Levin believed himself to have the most exact conceptions of domestic life, unconsciously, like all men, he pictured domestic life as the happiest enjoyment of love, with nothing to hinder and no petty cares to distract. He ought, as he conceived the position, to do his work, and to find repose from it in the happiness of love. She ought to be beloved, and nothing more. But, like all men, he forgot that she too would want work. And he was surprised that she, his poetic, exquisite Kitty, could, not merely in the first weeks, but even in the first days of their married life, think, remember, and busy herself about tablecloths, and furniture, about mattresses for visitors, about a tray, about the cook, and the dinner, and so on. While they were still engaged, he had been struck by the definiteness with which she had declined the tour abroad and decided to go into the country, as though she knew of something she wanted, and could still think of something outside her love. This had jarred upon him then, and now her trivial cares and anxieties jarred upon him several times. But he saw that this was essential for her. And, loving her as he did, though he did not understand the reason of them, and jeered at these domestic pursuits, he could not help admiring them. He jeered at the way in which she arranged the furniture they had brought from Moscow; rearranged their room; hung up curtains; prepared rooms for visitors; a room for Dolly; saw after an abode for her new maid; ordered dinner of the old cook; came into collision with Agafea Mihalovna, taking from her the charge of the stores. He saw how the old cook smiled, admiring her, and listening to her inexperienced, impossible orders, how mournfully and tenderly Agafea Mihalovna shook her head over the young mistress’s new arrangements. He saw that Kitty was extraordinarily sweet when, laughing and crying, she came to tell him that her maid, Masha, was used to looking upon her as her young lady, and so no one obeyed her. It seemed to him sweet, but strange, and he thought it would have been better without this.
Бывало холостым, глядя на чужую супружескую жизнь, на мелочные заботы, ссоры, ревность, он только презрительно улыбался в душе. В его будущей супружеской жизни не только не могло быть, по его убеждению, ничего подобного, но даже все внешние формы, казалось ему, должны были быть во всем совершенно не похожи на жизнь других. И вдруг вместо этого жизнь его с женою не только не сложилась особенно, а, напротив, вся сложилась из тех самых ничтожных мелочей, которые он так презирал прежде, но которые теперь против его воли получали необыкновенную и неопровержимую значительность. И Левин видел, что устройство всех этих мелочей совсем не так легко было, как ему казалось прежде. Несмотря на то, что Левин полагал, что он имеет самые точные понятия о семейной жизни, он, как и все мужчины, представлял себе невольно семейную жизнь только как наслаждение любви, которой ничто не должно было препятствовать и от которой не должны были отвлекать мелкие заботы. Он должен был, по его понятию, работать свою работу и отдыхать от нее в счастии любви. Она должна была быть любима и только. Но он, как и все мужчины, забывал, что и ей надо работать. И он удивлялся, как она, эта поэтическая, прелестная Кити, могла в первые же не только недели, в первые дни семейной жизни думать, помнить и хлопотать о скатертях, о мебели, о тюфяках для приезжих, о подносе, о поваре, обеде и т. п. Еще бывши женихом, он был поражен тою определенностью, с которою она отказалась от поездки за границу и решила ехать в деревню, как будто она знала что-то такое, что нужно, и кроме своей любви могла еще думать о постороннем. Это оскорбило его тогда, и теперь несколько раз ее мелочные хлопоты и заботы оскорбляли его. Но он видел, что это ей необходимо. И он, любя ее, хотя и не понимал зачем, хотя и посмеивался над этими заботами, не мог не любоваться ими. Он посмеивался над тем, как она расставляла мебель, привезенную из Москвы, как убирала по-новому свою и его комнату, как вешала гардины, как распределяла будущее помещение для гостей, для Долли, как устраивала помещение своей новой девушке, как заказывала обед старику повару, как входила в препиранья с Агафьей Михайловной, отстраняя ее от провизии. Он видел, что старик повар улыбался, любуясь ею и слушая ее неумелые, невозможные приказания; видел, что Агафья Михайловна задумчиво и ласково покачивала головой на новые распоряжения молодой барыни в кладовой, видел, что Кити была необыкновенно мила, когда она, смеясь и плача, приходила к нему объявить, что девушка Маша привыкла считать ее барышней и оттого ее никто не слушает. Ему это казалось мило, но странно, и он думал, что лучше бы было без этого.
He did not know how great a sense of change she was experiencing; she, who at home had sometimes wanted some favorite dish, or sweets, without the possibility of getting either, now could order what she liked, buy pounds of sweets, spend as much money as she liked, and order any puddings she pleased.
Он не знал того чувства перемены, которое она испытывала после того, как ей дома иногда хотелось капусты с квасом или конфет, и ни того ни другого нельзя было иметь, а теперь она могла заказать что хотела, купить груды конфет, издержать, сколько хотела денег и заказать какое хотела пирожное.
She was dreaming with delight now of Dolly’s coming to them with her children, especially because she would order for the children their favorite puddings and Dolly would appreciate all her new housekeeping. She did not know herself why and wherefore, but the arranging of her house had an irresistible attraction for her. Instinctively feeling the approach of spring, and knowing that there would be days of rough weather too, she built her nest as best she could, and was in haste at the same time to build it and to learn how to do it.
Она теперь с радостью мечтала о приезде Долли с детьми, в особенности потому, что она для детей будет заказывать любимое каждым пирожное, а Долли оценит всё ее новое устройство. Она сама не знала, зачем и для чего, но домашнее хозяйство неудержимо влекло ее к себе. Она, инстинктивно чувствуя приближение весны и зная, что будут и ненастные дни, вила, как умела, свое гнездо и торопилась в одно время и вить его и учиться, как это делать.
This care for domestic details in Kitty, so opposed to Levin’s ideal of exalted happiness, was at first one of the disappointments; and this sweet care of her household, the aim of which he did not understand, but could not help loving, was one of the new happy surprises.
Эта мелочная озабоченность Кити, столь противоположная идеалу Левина возвышенного счастия первого времени, было одно из разочарований; и эта милая озабоченность, которой смысла он не понимал, но не мог не любить, было одно из новых очарований.
Another disappointment and happy surprise came in their quarrels. Levin could never have conceived that between him and his wife any relations could arise other than tender, respectful and loving, and all at once in the very early days they quarreled, so that she said he did not care for her, that he cared for no one but himself, burst into tears, and wrung her arms.
Другое разочарование и очарование были ссоры. Левин никогда не мог себе представить, чтобы между им и женою могли быть другие отношения, кроме нежных, уважительных, любовных, и вдруг с первых же дней они поссорились, так что она сказала ему, что он не любит ее, любит себя одного, заплакала и замахала руками.
This first quarrel arose from Levin’s having gone out to a new farmhouse and having been away half an hour too long, because he had tried to get home by a short cut and had lost his way. He drove home thinking of nothing but her, of her love, of his own happiness, and the nearer he drew to home, the warmer was his tenderness for her. He ran into the room with the same feeling, with an even stronger feeling than he had had when he reached the Shtcherbatskys’ house to make his offer. And suddenly he was met by a lowering expression he had never seen in her. He would have kissed her; she pushed him away.
Первая эта их ссора произошла оттого, что Левин поехал на новый хутор и пробыл полчаса долее, потому что хотел проехать ближнею дорогой и заблудился. Он ехал домой, только думая о ней, о ее любви, о своем счастьи, и чем ближе подъезжал, тем больше разгоралась в нем нежность к ней. Он вбежал в комнату с тем же чувством и еще сильнейшим, чем то, с каким он приехал к Щербацким делать предложение. И вдруг его встретило мрачное, никогда не виданное им в ней выражение. Он хотел поцеловать ее, она оттолкнула его.
“You’ve been enjoying yourself,” she began, trying to be calm and spiteful. But as soon as she opened her mouth, a stream of reproach, of senseless jealousy, of all that had been torturing her during that half hour which she had spent sitting motionless at the window, burst from her. It was only then, for the first time, that he clearly understood what he had not understood when he led her out of the church after the wedding. He felt now that he was not simply close to her, but that he did not know where he ended and she began. He felt this from the agonizing sensation of division that he experienced at that instant. He was offended for the first instant, but the very same second he felt that he could not be offended by her, that she was himself. He felt for the first moment as a man feels when, having suddenly received a violent blow from behind, he turns round, angry and eager to avenge himself, to look for his antagonist, and finds that it is he himself who has accidentally struck himself, that there is no one to be angry with, and that he must put up with and try to soothe the pain.
— Тебе весело... — начала она, желая быть спокойно-ядовитою. Но только что она открыла рот, как слова упреков бессмысленной ревности, всего, что мучало ее в эти полчаса, которые она неподвижно провела, сидя на окне, вырвались у ней. Тут только в первый раз он ясно понял то, чего он не понимал, когда после венца повел ее из церкви. Он понял, что она не только близка ему, но что он теперь не знает, где кончается она и начинается он. Он понял это по тому мучительному чувству раздвоения, которое он испытывал в эту минуту. Он оскорбился в первую минуту, но в ту же секунду он почувствовал, что он не может быть оскорблен ею, что она была он сам. Он испытывал в первую минуту чувство подобное тому, какое испытывает человек, когда, получив вдруг сильный удар сзади, с досадой и желанием мести оборачивается, чтобы найти виновного, и убеждается, что это он сам нечаянно ударил себя, что сердиться не на кого и надо перенести и утишить боль.
Never afterwards did he feel it with such intensity, but this first time he could not for a long while get over it. His natural feeling urged him to defend himself, to prove to her she was wrong; but to prove her wrong would mean irritating her still more and making the rupture greater that was the cause of all his suffering. One habitual feeling impelled him to get rid of the blame and to pass it on to her. Another feeling, even stronger, impelled him as quickly as possible to smooth over the rupture without letting it grow greater. To remain under such undeserved reproach was wretched, but to make her suffer by justifying himself was worse still. Like a man half-awake in an agony of pain, he wanted to tear out, to fling away the aching place, and coming to his senses, he felt that the aching place was himself. He could do nothing but try to help the aching place to bear it, and this he tried to do.
Никогда он с такою силой после уже не чувствовал этого, но в этот первый раз он долго не мог опомниться. Естественное чувство требовало от него оправдаться, доказать ей вину ее; но доказать ей вину значило еще более раздражить ее и сделать больше тот разрыв, который был причиною всего горя. Одно привычное чувство влекло его к тому, чтобы снять с себя и на нее перенести вину; другое чувство, более сильное, влекло к тому, чтобы скорее, как можно скорее, не давая увеличиться происшедшему разрыву, загладить его. Оставаться с таким несправедливым обвинением было мучительно, но, оправдавшись, сделать ей больно было еще хуже. Как человек, в полусне томящийся болью, он хотел оторвать, отбросить от себя больное место и, опомнившись, чувствовал, что больное место — он сам. Надо было стараться только помочь больному месту перетерпеть, и он постарался это сделать.
They made peace. She, recognizing that she was wrong, though she did not say so, became tenderer to him, and they experienced new, redoubled happiness in their love. But that did not prevent such quarrels from happening again, and exceedingly often too, on the most unexpected and trivial grounds. These quarrels frequently arose from the fact that they did not yet know what was of importance to each other and that all this early period they were both often in a bad temper. When one was in a good temper, and the other in a bad temper, the peace was not broken; but when both happened to be in an ill-humor, quarrels sprang up from such incomprehensibly trifling causes, that they could never remember afterwards what they had quarreled about. It is true that when they were both in a good temper their enjoyment of life was redoubled. But still this first period of their married life was a difficult time for them.
Они помирились. Она, сознав свою вину, но не высказав ее, стала нежнее к нему, и они испытали новое удвоенное счастье любви. Но это не помешало тому, чтобы столкновения эти не повторялись и даже особенно часто, по самым неожиданным и ничтожным поводам. Столкновения эти происходили часто и оттого, что они не знали еще, что друг для друга важно, и оттого, что всё это первое время они оба часто бывали в дурном расположении духа. Когда один был в хорошем, а другой в дурном, то мир не нарушался, но когда оба случались в дурном расположении, то столкновения происходили из таких непонятных по ничтожности причин, что они потом никак не могли вспомнить, о чем они ссорились. Правда, когда они оба были в хорошем расположении духа, радость жизни их удвоялась. Но всё-таки это первое время было тяжелое для них время.
During all this early time they had a peculiarly vivid sense of tension, as it were, a tugging in opposite directions of the chain by which they were bound. Altogether their honeymoon—that is to say, the month after their wedding—from which from tradition Levin expected so much, was not merely not a time of sweetness, but remained in the memories of both as the bitterest and most humiliating period in their lives. They both alike tried in later life to blot out from their memories all the monstrous, shameful incidents of that morbid period, when both were rarely in a normal frame of mind, both were rarely quite themselves.
Во всё это первое время особенно живо чувствовалась натянутость, как бы подергиванье в ту и другую сторону той цепи, которою они были связаны. Вообще тот медовый месяц, то есть месяц после свадьбы, от которого, по преданию, ждал Левин столь многого, был не только не медовым, но остался в воспоминании их обоих самым тяжелым и унизительным временем их жизни. Они оба одинаково старались в последующей жизни вычеркнуть из своей памяти все уродливые, постыдные обстоятельства этого нездорового времени, когда оба они редко бывали в нормальном настроении духа, редко бывали сами собою.
It was only in the third month of their married life, after their return from Moscow, where they had been staying for a month, that their life began to go more smoothly.
Только на третий месяц супружества, после возвращения их из Москвы, куда они ездили на месяц, жизнь их стала ровнее.