They had just come back from Moscow, and were glad to be alone. He was sitting at the writing-table in his study, writing. She, wearing the dark lilac dress she had worn during the first days of their married life, and put on again today, a dress particularly remembered and loved by him, was sitting on the sofa, the same old-fashioned leather sofa which had always stood in the study in Levin’s father’s and grandfather’s days. She was sewing at broderie anglaise. He thought and wrote, never losing the happy consciousness of her presence. His work, both on the land and on the book, in which the principles of the new land system were to be laid down, had not been abandoned; but just as formerly these pursuits and ideas had seemed to him petty and trivial in comparison with the darkness that overspread all life, now they seemed as unimportant and petty in comparison with the life that lay before him suffused with the brilliant light of happiness. He went on with his work, but he felt now that the center of gravity of his attention had passed to something else, and that consequently he looked at his work quite differently and more clearly. Formerly this work had been for him an escape from life. Formerly he had felt that without this work his life would be too gloomy. Now these pursuits were necessary for him that life might not be too uniformly bright. Taking up his manuscript, reading through what he had written, he found with pleasure that the work was worth his working at. Many of his old ideas seemed to him superfluous and extreme, but many blanks became distinct to him when he reviewed the whole thing in his memory. He was writing now a new chapter on the causes of the present disastrous condition of agriculture in Russia. He maintained that the poverty of Russia arises not merely from the anomalous distribution of landed property and misdirected reforms, but that what had contributed of late years to this result was the civilization from without abnormally grafted upon Russia, especially facilities of communication, as railways, leading to centralization in towns, the development of luxury, and the consequent development of manufactures, credit and its accompaniment of speculation—all to the detriment of agriculture. It seemed to him that in a normal development of wealth in a state all these phenomena would arise only when a considerable amount of labor had been put into agriculture, when it had come under regular, or at least definite, conditions; that the wealth of a country ought to increase proportionally, and especially in such a way that other sources of wealth should not outstrip agriculture; that in harmony with a certain stage of agriculture there should be means of communication corresponding to it, and that in our unsettled condition of the land, railways, called into being by political and not by economic needs, were premature, and instead of promoting agriculture, as was expected of them, they were competing with agriculture and promoting the development of manufactures and credit, and so arresting its progress; and that just as the one-sided and premature development of one organ in an animal would hinder its general development, so in the general development of wealth in Russia, credit, facilities of communication, manufacturing activity, indubitably necessary in Europe, where they had arisen in their proper time, had with us only done harm, by throwing into the background the chief question calling for settlement—the question of the organization of agriculture.
Они только что приехали из Москвы и рады были своему уединению. Он сидел в кабинете у письменного стола и писал. Она, в том темно-лиловом платье, которое она носила первые дни замужества и нынче опять надела и которое было особенно памятно и дорого ему, сидела на диване, на том самом кожаном старинном диване, который стоял всегда в кабинете у деда и отца Левина, и шила broderie anglaise. Он думал и писал, не переставая радостно чувствовать ее присутствие. Занятия его и хозяйством и книгой, в которой должны были быть изложены основания нового хозяйства, не были оставлены им; но как прежде эти занятия и мысли показались ему малы и ничтожны в сравнении с мраком, покрывшим всю жизнь, так точно неважны и малы они казались теперь в сравнении с тою облитою ярким светом счастья предстоящею жизнью. Он продолжал свои занятия, но чувствовал теперь, что центр тяжести его внимания перешел на другое и что вследствие этого он совсем иначе и яснее смотрит на дело. Прежде дело это было для него спасением от жизни. Прежде он чувствовал, что без этого дела жизнь его будет слишком мрачна. Теперь же занятия эти ему были необходимы, чтобы жизнь не была слишком однообразно светла. Взявшись опять за свои бумаги, перечтя то, что было написано, он с удовольствием нашел, что дело стоило того, чтобы им заниматься. Дело было новое и полезное. Многие из прежних мыслей показались ему излишними и крайними, но многие пробелы стали ему ясны, когда он освежил в своей памяти всё дело. Он писал теперь новую главу о причинах невыгодного положения земледелия в России. Он доказывал, что бедность России происходит не только от неправильного распределения поземельной собственности и ложного направления, но что этому содействовали в последнее время ненормально привитая России внешняя цивилизация, в особенности пути сообщения, железные дороги, повлекшие за собою централизацию в городах, развитие роскоши и вследствие того, в ущерб земледелию, развитие фабричной промышленности, кредита и его спутника — биржевой игры. Ему казалось, что при нормальном развитии богатства в государстве все эти явления наступают, только когда на земледелие положен уже значительный труд, когда оно стало в правильные, по крайней мере, в определенные условия; что богатство страны должно расти равномерно и в особенности так, чтобы другие отрасли богатства не опережали земледелия; что сообразно с известным состоянием земледелия должны быть соответствующие ему и пути сообщения, и что при нашем неправильном пользовании землей железные дороги, вызванные не экономическою, но политическою необходимостью, были преждевременны и, вместо содействия земледелию, которого ожидали от них, опередив земледелие и вызвав развитие промышленности и кредита, остановили его, и что потому, так же как одностороннее и преждевременное развитие органа в животном помешало бы его общему развитию, так для общего развития богатства в России кредит, пути сообщения, усиление фабричной деятельности, несомненно необходимые в Европе, где они своевременны, у нас только сделали вред, отстранив главный очередной вопрос устройства земледелия.
While he was writing his ideas she was thinking how unnaturally cordial her husband had been to young Prince Tcharsky, who had, with great want of tact, flirted with her the day before they left Moscow. “He’s jealous,” she thought. “Goodness! how sweet and silly he is! He’s jealous of me! If he knew that I think no more of them than of Piotr the cook,” she thought, looking at his head and red neck with a feeling of possession strange to herself. “Though it’s a pity to take him from his work (but he has plenty of time!), I must look at his face; will he feel I’m looking at him? I wish he’d turn round ... I’ll will him to!” and she opened her eyes wide, as though to intensify the influence of her gaze.
Между тем как он писал свое, она думала о том, как ненатурально внимателен был ее муж с молодым князем Чарским, который очень бестактно любезничал с нею накануне отъезда. «Ведь он ревнует, — думала она. — Боже мой! как он мил и глуп. Он ревнует меня! Если б он знал, что они все для меня как Петр повар, — думала она, глядя с странным для себя чувством собственности на его затылок и красную шею. — Хоть и жалко отрывать его от занятий (но он успеет!), надо посмотреть его лицо; почувствует ли он, что я смотрю на него? Хочу, чтоб он оборотился... Хочу, ну!» — и она шире открыла глаза, желая этим усилить действие взгляда.
“Yes, they draw away all the sap and give a false appearance of prosperity,” he muttered, stopping to write, and, feeling that she was looking at him and smiling, he looked round.
— Да, они отвлекают к себе все соки и дают ложный блеск, — пробормотал он, остановившись писать, и чувствуя, что она глядит на него и улыбается, оглянулся.
“Well?” he queried, smiling, and getting up.
— Что? — спросил он, улыбаясь и вставая.
“He looked round,” she thought.
«Оглянулся», подумала она.
“It’s nothing; I wanted you to look round,” she said, watching him, and trying to guess whether he was vexed at being interrupted or not.
— Ничего, я хотела, чтобы ты оглянулся, — сказала она, глядя на него и желая догадаться, досадно ли ему или нет то, что она оторвала его.
“How happy we are alone together!—I am, that is,” he said, going up to her with a radiant smile of happiness.
— Ну, ведь как хорошо нам вдвоем! Мне, то есть, — сказал он, подходя к ней и сияя улыбкой счастья.
“I’m just as happy. I’ll never go anywhere, especially not to Moscow.”
— Мне так хорошо! Никуда не поеду, особенно в Москву.
“And what were you thinking about?”
— А о чем ты думала?
“I? I was thinking.... No, no, go along, go on writing; don’t break off,” she said, pursing up her lips, “and I must cut out these little holes now, do you see?”
— Я? я думала... Нет, нет, иди, пиши, не развлекайся, — сказала она, морща губы, — и мне надо теперь вырезать вот эти дырочки, видишь?
She took up her scissors and began cutting them out.
Она взяла ножницы и стала прорезывать.
“No; tell me, what was it?” he said, sitting down beside her and watching the tiny scissors moving round.
— Нет, скажи же, что? — сказал он, подсаживаясь к ней и следя за кругообразным движением маленьких ножниц.
“Oh! what was I thinking about? I was thinking about Moscow, about the back of your head.”
— Ах, я что думала? Я думала о Москве, о твоем затылке.
“Why should I, of all people, have such happiness! It’s unnatural, too good,” he said, kissing her hand.
— За что именно мне такое счастье? Ненатурально. Слишком хорошо, — сказал он, целуя ее руку.
“I feel quite the opposite; the better things are, the more natural it seems to me.”
— Мне, напротив, чем лучше, тем натуральнее.
“And you’ve got a little curl loose,” he said, carefully turning her head round. “A little curl, oh yes. No, no, we are busy at our work!”
— А у тебя косичка, — сказал он, осторожно поворачивая ее голову. — Косичка. Видишь, вот тут. Нет, нет мы делом занимаемся.
Work did not progress further, and they darted apart from one another like culprits when Kouzma came in to announce that tea was ready.
Занятие уже не продолжалось, и они, как виноватые, отскочили друг от друга, когда Кузьма вошел доложить, что чай подан.
“Have they come from the town?” Levin asked Kouzma.
— А из города приехали? — спросил Левин у Кузьмы.
“They’ve just come; they’re unpacking the things.”
— Только что приехали, разбираются.
“Come quickly,” she said to him as she went out of the study, “or else I shall read your letters without you.” Left alone, after putting his manuscripts together in the new portfolio bought by her, he washed his hands at the new washstand with the elegant fittings, that had all made their appearance with her. Levin smiled at his own thoughts, and shook his head disapprovingly at those thoughts; a feeling akin to remorse fretted him. There was something shameful, effeminate, Capuan, as he called it to himself, in his present mode of life. “It’s not right to go on like this,” he thought. “It’ll soon be three months, and I’m doing next to nothing. Today, almost for the first time, I set to work seriously, and what happened? I did nothing but begin and throw it aside. Even my ordinary pursuits I have almost given up. On the land I scarcely walk or drive about at all to look after things. Either I am loath to leave her, or I see she’s dull alone. And I used to think that, before marriage, life was nothing much, somehow didn’t count, but that after marriage, life began in earnest. And here almost three months have passed, and I have spent my time so idly and unprofitably. No, this won’t do; I must begin. Of course, it’s not her fault. She’s not to blame in any way. I ought myself to be firmer, to maintain my masculine independence of action; or else I shall get into such ways, and she’ll get used to them too.... Of course she’s not to blame,” he told himself.
— Приходи же скорее, — сказала она ему, уходя из кабинета, — а то без тебя прочту письма. И давай в четыре руки играть. Оставшись один и убрав свои тетради в новый, купленный ею портфель, он стал умывать руки в новом умывальнике с новыми, всё с нею же появившимися элегантными принадлежностями. Левин улыбался своим мыслям и неодобрительно покачивал головой на эти мысли; чувство, подобное раскаянию, мучало его. Что-то стыдное, изнеженное, Капуйское, как он себе называл это, было в его теперешней жизни. «Жить так не хорошо, — думал он. — Вот скоро три месяца, а я ничего почти не делаю. Нынче почти в первый раз я взялся серьезно за работу, и что же? Только начал и бросил. Даже обычные свои занятия — и те я почти оставил. По хозяйству — и то я почти не хожу и не езжу. То мне жалко ее оставить, то я вижу, что ей скучно. А я-то думал, что до женитьбы жизнь так себе, кое-как, не считается, а что после женитьбы начнется настоящая. А вот три месяца скоро, и я никогда так праздно и бесполезно не проводил время. Нет, это нельзя, надо начать. Разумеется, она не виновата. Ее не в чем было упрекнуть. Я сам должен был быть тверже, выгородить свою мужскую независимость. А то этак можно самому привыкнуть и ее приучить... Разумеется, она не виновата», говорил он себе.
But it is hard for anyone who is dissatisfied not to blame someone else, and especially the person nearest of all to him, for the ground of his dissatisfaction. And it vaguely came into Levin’s mind that she herself was not to blame (she could not be to blame for anything), but what was to blame was her education, too superficial and frivolous. (“That fool Tcharsky: she wanted, I know, to stop him, but didn’t know how to.”) “Yes, apart from her interest in the house (that she has), apart from dress and broderie anglaise, she has no serious interests. No interest in her work, in the estate, in the peasants, nor in music, though she’s rather good at it, nor in reading. She does nothing, and is perfectly satisfied.” Levin, in his heart, censured this, and did not as yet understand that she was preparing for that period of activity which was to come for her when she would at once be the wife of her husband and mistress of the house, and would bear, and nurse, and bring up children. He knew not that she was instinctively aware of this, and preparing herself for this time of terrible toil, did not reproach herself for the moments of carelessness and happiness in her love that she enjoyed now while gaily building her nest for the future.
Но трудно человеку недовольному не упрекать кого-нибудь другого, и того самого, кто ближе всего ему, в том, в чем он недоволен. И Левину смутно приходило в голову, что не то что она сама виновата (виноватою она ни в чем не могла быть), но виновато ее воспитание, слишком поверхностное и фривольное («этот дурак Чарский: она, я знаю, хотела, но не умела остановить его»), «Да, кроме интереса к дому (это было у нее), кроме своего туалета и кроме broderie anglaise, у нее нет серьезных интересов. Ни интереса к моему делу, к хозяйству, к мужикам, ни к музыке, в которой она довольно сильна, ни к чтению. Она ничего не делает и совершенно удовлетворена». Левин в душе осуждал это и не понимал еще, что она готовилась к тому периоду деятельности, который должен был наступить для нее, когда она будет в одно и то же время женой мужа, хозяйкой дома, будет носить, кормить и воспитывать детей. Он не подумал, что она чутьем знала это и, готовясь к этому страшному труду, не упрекала себя в минутах беззаботности и счастия любви, которыми она пользовалась теперь, весело свивая свое будущее гнездо.