When Levin went upstairs, his wife was sitting near the new silver samovar behind the new tea service, and, having settled old Agafea Mihalovna at a little table with a full cup of tea, was reading a letter from Dolly, with whom they were in continual and frequent correspondence.
Когда Левин вошел наверх, жена его сидела у нового серебряного самовара за новым чайным прибором и, посадив у маленького столика старую Агафью Михайловну с налитою ей чашкой чая, читала письмо Долли, с которою они были в постоянной и частой переписке.
“You see, your good lady’s settled me here, told me to sit a bit with her,” said Agafea Mihalovna, smiling affectionately at Kitty.
— Вишь, посадила меня ваша барыня, велела с ней сидеть, — сказала Агафья Михайловна, дружелюбно улыбаясь на Кити.
In these words of Agafea Mihalovna, Levin read the final act of the drama which had been enacted of late between her and Kitty. He saw that, in spite of Agafea Mihalovna’s feelings being hurt by a new mistress taking the reins of government out of her hands, Kitty had yet conquered her and made her love her.
В этих словах Агафьи Михайловны Левин прочел развязку драмы, которая в последнее время происходила между Агафьей Михайловной и Кити. Он видел, что, несмотря на все огорчение, причиненное Агафье Михайловне новою хозяйкой, отнявшею у нее бразды правления, Кити все-таки победила ее и заставила себя любить.
“Here, I opened your letter too,” said Kitty, handing him an illiterate letter. “It’s from that woman, I think, your brother’s....” she said. “I did not read it through. This is from my people and from Dolly. Fancy! Dolly took Tanya and Grisha to a children’s ball at the Sarmatskys’: Tanya was a French marquise.”
— Вот я и прочла твое письмо, — сказала Кити, подавая ему безграмотное письмо. — Это от той женщины, кажется, твоего брата... — сказала она. — Я не прочла. А это от моих и от Долли. Представь! Долли возила к Сарматским на детский бал Гришу и Таню; Таня была маркизой.
But Levin did not hear her. Flushing, he took the letter from Marya Nikolaevna, his brother’s former mistress, and began to read it. This was the second letter he had received from Marya Nikolaevna. In the first letter, Marya Nikolaevna wrote that his brother had sent her away for no fault of hers, and, with touching simplicity, added that though she was in want again, she asked for nothing, and wished for nothing, but was only tormented by the thought that Nikolay Dmitrievitch would come to grief without her, owing to the weak state of his health, and begged his brother to look after him. Now she wrote quite differently. She had found Nikolay Dmitrievitch, had again made it up with him in Moscow, and had moved with him to a provincial town, where he had received a post in the government service. But that he had quarreled with the head official, and was on his way back to Moscow, only he had been taken so ill on the road that it was doubtful if he would ever leave his bed again, she wrote. “It’s always of you he has talked, and, besides, he has no more money left.”
Но Левин не слушал ее; он, покраснев, взял письмо от Марьи Николаевны, бывшей любовницы брата Николая, и стал читать его. Это было уже второе письмо от Марьи Николаевны. В первом письме Марья Николаевна писала, что брат прогнал ее от себя без вины, и с трогательною наивностью прибавляла, что хотя она опять в нищете, но ничего не просит, не желает, а что только убивает ее мысль о том, что Николай Дмитриевич пропадет без нее по слабости своего здоровья, и просила брата следить за ним. Теперь она писала другое. Она нашла Николая Дмитриевича, опять сошлась с ним в Москве и с ним поехала в губернский город, где он получил место на службе. Но что там он поссорился с начальником и поехал назад в Москву, но дорогой так заболел, что едва ли встанет, — писала она. «Все о вас поминали, да и денег больше нет».
“Read this; Dolly writes about you,” Kitty was beginning, with a smile; but she stopped suddenly, noticing the changed expression on her husband’s face.
— Прочти, о тебе Долли пишет, — начала было Кити улыбаясь, но вдруг остановилась, заметив переменившееся выражение лица мужа.
“What is it? What’s the matter?”
— Что ты? Что такое?
“She writes to me that Nikolay, my brother, is at death’s door. I shall go to him.”
— Она мне пишет, что Николай брат при смерти. Я поеду.
Kitty’s face changed at once. Thoughts of Tanya as a marquise, of Dolly, all had vanished.
Лицо Кити вдруг переменилось. Мысли о Тане маркизой, о Долли, всё это исчезло.
“When are you going?” she said.
— Когда же ты поедешь? — сказала она.
“And I will go with you, can I?” she said.
— И я с тобой, можно? — сказала она.
“Kitty! What are you thinking of?” he said reproachfully.
— Кити! Ну, что это? — с упреком сказал он.
“How do you mean?” offended that he should seem to take her suggestion unwillingly and with vexation. “Why shouldn’t I go? I shan’t be in your way. I....”
— Как что? — оскорбившись за то, что он как бы с неохотой и досадой принимает ее предложение. — Отчего же мне не ехать? Я тебе не буду мешать. Я...
“I’m going because my brother is dying,” said Levin. “Why should you....”
— Я еду потому, что мой брат умирает, — сказал Левин. — Для чего ты...
“Why? For the same reason as you.”
— Для чего? Для того же, для чего и ты.
“And, at a moment of such gravity for me, she only thinks of her being dull by herself,” thought Levin. And this lack of candor in a matter of such gravity infuriated him.
«И в такую для меня важную минуту она думает только о том, что ей будет скучно одной», подумал Левин. И эта отговорка в деле таком важном рассердила его.
“It’s out of the question,” he said sternly.
— Это невозможно, — сказал он строго.
Agafea Mihalovna, seeing that it was coming to a quarrel, gently put down her cup and withdrew. Kitty did not even notice her. The tone in which her husband had said the last words wounded her, especially because he evidently did not believe what she had said.
Агафья Михайловна, видя, что дело доходит до ссоры, тихо поставила чашку и вышла. Кити даже не заметила ее. Тон, которым муж сказал последние слова, оскорбил ее в особенности тем, что он, видимо, не верил тому, что она сказала.
“I tell you, that if you go, I shall come with you; I shall certainly come,” she said hastily and wrathfully. “Why out of the question? Why do you say it’s out of the question?”
— А я тебе говорю, что, если ты поедешь, и я поеду с тобой, непременно поеду, — торопливо и гневно заговорила она. — Почему невозможно? Почему ты говоришь, что невозможно?
“Because it’ll be going God knows where, by all sorts of roads and to all sorts of hotels. You would be a hindrance to me,” said Levin, trying to be cool.
— Потому, что ехать Бог знает куда, по каким дорогам, гостиницам. Ты стеснять меня будешь, — говорил Левин, стараясь быть хладнокровным.
“Not at all. I don’t want anything. Where you can go, I can....”
— Нисколько. Мне ничего не нужно. Где ты можешь, там и я...
“Well, for one thing then, because this woman’s there whom you can’t meet.”
— Ну, уже по одному тому, что там женщина эта, с которою ты не можешь сближаться.
“I don’t know and don’t care to know who’s there and what. I know that my husband’s brother is dying and my husband is going to him, and I go with my husband too....”
— Я ничего не знаю и знать не хочу, кто там и что. Я знаю, что брат моего мужа умирает и муж едет к нему, и я еду с мужем, чтобы...
“Kitty! Don’t get angry. But just think a little: this is a matter of such importance that I can’t bear to think that you should bring in a feeling of weakness, of dislike to being left alone. Come, you’ll be dull alone, so go and stay at Moscow a little.”
— Кити! Не рассердись. Но ты подумай, дело это так важно, что мне больно думать, что ты смешиваешь чувство слабости, нежелания остаться одной. Ну, тебе скучно будет одной, ну, поезжай в Москву.
“There, you always ascribe base, vile motives to me,” she said with tears of wounded pride and fury. “I didn’t mean, it wasn’t weakness, it wasn’t ... I feel that it’s my duty to be with my husband when he’s in trouble, but you try on purpose to hurt me, you try on purpose not to understand....”
— Вот, ты всегда приписываешь мне дурные, подлые мысли, — заговорила она со слезами оскорбления и гнева. — Я ничего, ни слабости, ничего... Я чувствую, что мой долг быть с мужем, когда он в горе, но ты хочешь нарочно сделать мне больно, нарочно хочешь не понимать...
“No; this is awful! To be such a slave!” cried Levin, getting up, and unable to restrain his anger any longer. But at the same second he felt that he was beating himself.
— Нет, это ужасно. Быть рабом каким-то! — вскрикнул Левин, вставая и не в силах более удерживать своей досады. Но в ту же секунду почувствовал, что он бьет сам себя.
“Then why did you marry? You could have been free. Why did you, if you regret it?” she said, getting up and running away into the drawing-room.
— Так зачем ты женился? Был бы свободен. Зачем, если ты раскаиваешься? — заговорила она, вскочила и побежала в гостиную.
When he went to her, she was sobbing.
Когда он пришел за ней, она всхлипывала от слез.
He began to speak, trying to find words not to dissuade but simply to soothe her. But she did not heed him, and would not agree to anything. He bent down to her and took her hand, which resisted him. He kissed her hand, kissed her hair, kissed her hand again—still she was silent. But when he took her face in both his hands and said “Kitty!” she suddenly recovered herself, and began to cry, and they were reconciled.
Он начал говорить, желал найти те слова, которые могли бы не то что разубедить, но только успокоить ее. Но она не слушала его и ни с чем не соглашалась. Он нагнулся к ней и взял ее сопротивляющуюся руку. Он поцеловал ее руку, поцеловал волосы, опять поцеловал руку, — она всё молчала. Но когда он взял ее обеими руками за лицо и сказал: «Кити!» — вдруг она опомнилась, поплакала и примирилась.
It was decided that they should go together the next day. Levin told his wife that he believed she wanted to go simply in order to be of use, agreed that Marya Nikolaevna’s being with his brother did not make her going improper, but he set off at the bottom of his heart dissatisfied both with her and with himself. He was dissatisfied with her for being unable to make up her mind to let him go when it was necessary (and how strange it was for him to think that he, so lately hardly daring to believe in such happiness as that she could love him—now was unhappy because she loved him too much!), and he was dissatisfied with himself for not showing more strength of will. Even greater was the feeling of disagreement at the bottom of his heart as to her not needing to consider the woman who was with his brother, and he thought with horror of all the contingencies they might meet with. The mere idea of his wife, his Kitty, being in the same room with a common wench, set him shuddering with horror and loathing.
Было решено ехать завтра вместе. Левин сказал жене, что он верит, что она желала ехать, только чтобы быть полезною, согласился, что присутствие Марьи Николаевны при брате не представляет ничего неприличного; но в глубине души он ехал недовольный ею и собой. Он был недоволен ею за то, что она не могла взять на себя отпустить его, когда это было нужно (и как странно ему было думать, что он, так недавно еще не смевший верить тому счастью, что она может полюбить его, теперь чувствовал себя несчастным оттого, что она слишком любит его!), и недоволен собой за то, что не выдержал характера. Еще более он был во глубине души несогласен с тем, что ей нет дела до той женщины, которая с братом, и он с ужасом думал о всех могущих встретиться столкновениях. Уж одно, что его жена, его Кити, будет в одной комнате с девкой, заставляло его вздрагивать от отвращения и ужаса.