The hotel of the provincial town where Nikolay Levin was lying ill was one of those provincial hotels which are constructed on the newest model of modern improvements, with the best intentions of cleanliness, comfort, and even elegance, but owing to the public that patronizes them, are with astounding rapidity transformed into filthy taverns with a pretension of modern improvement that only makes them worse than the old-fashioned, honestly filthy hotels. This hotel had already reached that stage, and the soldier in a filthy uniform smoking in the entry, supposed to stand for a hall-porter, and the cast-iron, slippery, dark, and disagreeable staircase, and the free and easy waiter in a filthy frock coat, and the common dining-room with a dusty bouquet of wax flowers adorning the table, and filth, dust, and disorder everywhere, and at the same time the sort of modern up-to-date self-complacent railway uneasiness of this hotel, aroused a most painful feeling in Levin after their fresh young life, especially because the impression of falsity made by the hotel was so out of keeping with what awaited them.
Гостиница губернского города, в которой лежал Николай Левин, была одна из тех губернских гостиниц, которые устраиваются по новым усовершенствованным образцам, с самыми лучшими намерениями чистоты, комфорта и даже элегантности, но которые по публике, посещающей их, с чрезвычайной быстротой превращаются в грязные кабаки с претензией на современные усовершенствования и делаются этою самою претензией еще хуже старинных, просто грязных гостиниц. Гостиница эта уже пришла в это состояние; и солдат в грязном мундире, курящий папироску у входа, долженствовавший изображать швейцара, и чугунная, сквозная, мрачная и неприятная лестница, и развязный половой в грязном фраке, и общая зала с пыльным восковым букетом цветов, украшающим стол, и грязь, пыль и неряшество везде, и вместе какая-то новая современно железнодорожная самодовольная озабоченность этой гостиницы — произвели на Левиных после их молодой жизни самое тяжелое чувство, в особенности тем, что фальшивое впечатление, производимое гостиницей, никак не мирилось с тем, что ожидало их.
As is invariably the case, after they had been asked at what price they wanted rooms, it appeared that there was not one decent room for them; one decent room had been taken by the inspector of railroads, another by a lawyer from Moscow, a third by Princess Astafieva from the country. There remained only one filthy room, next to which they promised that another should be empty by the evening. Feeling angry with his wife because what he had expected had come to pass, which was that at the moment of arrival, when his heart throbbed with emotion and anxiety to know how his brother was getting on, he should have to be seeing after her, instead of rushing straight to his brother, Levin conducted her to the room assigned them.
Как всегда, оказалось, что после вопроса о том, в какую цену им угодно нумер, ни одного хорошего нумера не было: один хороший нумер был занят ревизором железной дороги, другой — адвокатом из Москвы, третий — княгинею Астафьевой из деревни. Оставался один грязный нумер, рядом с которым к вечеру обещали опростать другой. Досадуя на жену зa то, что сбывалось то, чего он ждал, именно то, что в минуту приезда, тогда как у него сердце захватывало от волнения при мысли о том, что с братом, ему приходилось заботиться о ней, вместо того чтобы бежать тотчас же к брату, Левин ввел жену в отведенный им нумер.
“Go, do go!” she said, looking at him with timid and guilty eyes.
— Иди, иди! — сказала она, робким, виноватым взглядом глядя на него.
He went out of the door without a word, and at once stumbled over Marya Nikolaevna, who had heard of his arrival and had not dared to go in to see him. She was just the same as when he saw her in Moscow; the same woolen gown, and bare arms and neck, and the same good-naturedly stupid, pockmarked face, only a little plumper.
Он молча вышел из двери и тут же столкнулся с Марьей Николаевной, узнавшей о его приезде и не смевшей войти к нему. Она была точно такая же, какою он видел ее в Москве; то же шерстяное платье и голые руки и шея и то же добродушно-тупое, несколько пополневшее, рябое лицо.
“Well, how is he? how is he?”
— Ну, что? Как он? что?
“Very bad. He can’t get up. He has kept expecting you. He.... Are you ... with your wife?”
— Очень плохо. Не встают. Они всё ждали вас. Они... Вы... с супругой.
Levin did not for the first moment understand what it was confused her, but she immediately enlightened him.
Левин не понял в первую минуту того, что смущало ее, но она тотчас же разъяснила ему.
“I’ll go away. I’ll go down to the kitchen,” she brought out. “Nikolay Dmitrievitch will be delighted. He heard about it, and knows your lady, and remembers her abroad.”
— Я уйду, я на кухню пойду, — выговорила она. — Они рады будут. Они слышали, и их знают и помнят за границей.
Levin realized that she meant his wife, and did not know what answer to make.
Левин понял, что она разумела его жену, и не знал, что ответить.
“Come along, come along to him!” he said.
— Пойдемте, пойдемте! — сказал он.
But as soon as he moved, the door of his room opened and Kitty peeped out. Levin crimsoned both from shame and anger with his wife, who had put herself and him in such a difficult position; but Marya Nikolaevna crimsoned still more. She positively shrank together and flushed to the point of tears, and clutching the ends of her apron in both hands, twisted them in her red fingers without knowing what to say and what to do.
Но только что он двинулся, дверь его нумера отворилась, и Кити выглянула. Левин покраснел и от стыда и от досады на свою жену, поставившую себя и его в это тяжелое положение; но Марья Николаевна покраснела еще больше. Она вся сжалась и покраснела до слез и, ухватив обеими руками концы платка, свертывала их красными пальцами, не зная, что говорить и что делать.
For the first instant Levin saw an expression of eager curiosity in the eyes with which Kitty looked at this awful woman, so incomprehensible to her; but it lasted only a single instant. “Well! how is he?” she turned to her husband and then to her.
Первое мгновение Левин видел выражение жадного любопытства в том взгляде, которым Кити смотрела на эту непонятную для нее ужасную женщину; но это продолжалось только одно мгновение. — Ну что же? Что же он? — обратилась она к мужу и потом к ней.
“But one can’t go on talking in the passage like this!” Levin said, looking angrily at a gentleman who walked jauntily at that instant across the corridor, as though about his affairs.
— Да нельзя же в коридоре разговаривать! — сказал Левин, с досадой оглядываясь на господина, который, подрагивая ногами, как будто по своему делу шел в это время по коридору.
“Well then, come in,” said Kitty, turning to Marya Nikolaevna, who had recovered herself, but noticing her husband’s face of dismay, “or go on; go, and then come for me,” she said, and went back into the room. Levin went to his brother’s room. He had not in the least expected what he saw and felt in his brother’s room. He had expected to find him in the same state of self-deception which he had heard was so frequent with the consumptive, and which had struck him so much during his brother’s visit in the autumn. He had expected to find the physical signs of the approach of death more marked—greater weakness, greater emaciation, but still almost the same condition of things. He had expected himself to feel the same distress at the loss of the brother he loved and the same horror in face of death as he had felt then, only in a greater degree. And he had prepared himself for this; but he found something utterly different.
— Ну так войдите, — сказала Кити, обращаясь к оправившейся Марье Николаевне; но заметив испуганное лицо мужа, — или идите, идите и пришлите за мной, — сказала она и вернулась в нумер. Левин пошел к брату. Он никак не ожидал того, что он увидал и почувствовал у брата. Он ожидал найти то же состояние самообманыванья, которое, он слыхал, так часто бывает у чахоточных и которое так сильно поразило его во время осеннего приезда брата. Он ожидал найти физические признаки приближающейся смерти более определенными, бòльшую слабость, бòльшую худобу, но всё-таки почти то же положение. Он ожидал, что сам испытает то же чувство жалости к утрате любимого брата и ужаса пред смертию, которое он испытал тогда, но только в большей степени. И он готовился на это; но нашел совсем другое.
In a little dirty room with the painted panels of its walls filthy with spittle, and conversation audible through the thin partition from the next room, in a stifling atmosphere saturated with impurities, on a bedstead moved away from the wall, there lay covered with a quilt, a body. One arm of this body was above the quilt, and the wrist, huge as a rake-handle, was attached, inconceivably it seemed, to the thin, long bone of the arm smooth from the beginning to the middle. The head lay sideways on the pillow. Levin could see the scanty locks wet with sweat on the temples and tense, transparent-looking forehead.
В маленьком грязном нумере, заплеванном по раскрашенным пано стен, за тонкою перегородкой которого слышался говор, в пропитанном удушливым запахом нечистот воздухе, на отодвинутой от стены кровати лежало покрытое одеялом тело. Одна рука этого тела была сверх одеяла, и огромная, как грабли, кисть этой руки непонятно была прикреплена к тонкой и ровной от начала до средины длинной цевке. Голова лежала боком на подушке. Левину видны были потные редкие волосы на висках и обтянутый, точно прозрачный лоб.
“It cannot be that that fearful body was my brother Nikolay?” thought Levin. But he went closer, saw the face, and doubt became impossible. In spite of the terrible change in the face, Levin had only to glance at those eager eyes raised at his approach, only to catch the faint movement of the mouth under the sticky mustache, to realize the terrible truth that this death-like body was his living brother.
«Не может быть, чтоб это страшное тело был брат Николай», подумал Левин. Но он подошел ближе, увидал лицо, и сомнение уже стало невозможно. Несмотря на страшное изменение лица, Левину стòило взглянуть в эти живые поднявшиеся на входившего глаза, заметить легкое движение рта под слипшимися усами, чтобы понять ту страшную истину, что это мертвое тело было живой брат.
The glittering eyes looked sternly and reproachfully at his brother as he drew near. And immediately this glance established a living relationship between living men. Levin immediately felt the reproach in the eyes fixed on him, and felt remorse at his own happiness.
Блестящие глаза строго и укоризненно взглянули на входившего брата. И тотчас этим взглядом установилось живое отношение между живыми. Левин тотчас же почувствовал укоризну в устремленном на него взгляде и раскаяние за свое счастье.
When Konstantin took him by the hand, Nikolay smiled. The smile was faint, scarcely perceptible, and in spite of the smile the stern expression of the eyes was unchanged.
Когда Константин взял его за руку, Николай улыбнулся. Улыбка была слабая, чуть заметная, и, несмотря на улыбку, строгое выражение глаз не изменилось.
“You did not expect to find me like this,” he articulated with effort.
— Ты не ожидал меня найти таким, — с трудом выговорил он.
“Yes ... no,” said Levin, hesitating over his words. “How was it you didn’t let me know before, that is, at the time of my wedding? I made inquiries in all directions.”
— Да... нет, — говорил Левин, путаясь в словах. — Как же ты не дал знать прежде, то есть во время еще моей свадьбы? Я наводил справки везде.
He had to talk so as not to be silent, and he did not know what to say, especially as his brother made no reply, and simply stared without dropping his eyes, and evidently penetrated to the inner meaning of each word. Levin told his brother that his wife had come with him. Nikolay expressed pleasure, but said he was afraid of frightening her by his condition. A silence followed. Suddenly Nikolay stirred, and began to say something. Levin expected something of peculiar gravity and importance from the expression of his face, but Nikolay began speaking of his health. He found fault with the doctor, regretting he had not a celebrated Moscow doctor. Levin saw that he still hoped.
Надо было говорить, чтобы не молчать, а он не знал, что говорить, тем более, что брат ничего не отвечал, а только смотрел, не спуская глаз, и, очевидно, вникал в значение каждого слова. Левин сообщил брату, что жена его приехала с ним. Николай выразил удовольствие, но сказал, что боится испугать ее своим положением. Наступило молчание. Вдруг Николай зашевелился и начал что-то говорить. Левин ждал чего-нибудь особенно значительного и важного по выражению его лица, но Николай заговорил о своем здоровье. Он обвинял доктора, жалел, что нет московского знаменитого доктора, и Левин понял, что он всё еще надеялся.
Seizing the first moment of silence, Levin got up, anxious to escape, if only for an instant, from his agonizing emotion, and said that he would go and fetch his wife.
Выбрав первую минуту молчания, Левин встал, желая избавиться хоть на минуту от мучительного чувства, и сказал, что пойдет приведет жену.
“Very well, and I’ll tell her to tidy up here. It’s dirty and stinking here, I expect. Marya! clear up the room,” the sick man said with effort. “Oh, and when you’ve cleared up, go away yourself,” he added, looking inquiringly at his brother.
— Ну, хорошо, а я велю подчистить здесь. Здесь грязно и воняет, я думаю. Маша! убери здесь, — с трудом сказал больной. — Да как уберешь, сама уйди, — прибавил он, вопросительно глядя на брата.
Levin made no answer. Going out into the corridor, he stopped short. He had said he would fetch his wife, but now, taking stock of the emotion he was feeling, he decided that he would try on the contrary to persuade her not to go in to the sick man. “Why should she suffer as I am suffering?” he thought.
Левин ничего не ответил. Выйдя в коридор, он остановился. Он сказал, что приведет жену, но теперь, дав себе отчет в том чувстве, которое он испытывал, он решил, что, напротив, постарается уговорить ее, чтоб она не ходила к больному. «За что ей мучаться, как я?» подумал он.
“Well, how is he?” Kitty asked with a frightened face.
— Ну, что? как? — с испуганным лицом спросила Кити.
“Oh, it’s awful, it’s awful! What did you come for?” said Levin.
— Ах, это ужасно, ужасно! Зачем ты приехала? — сказал Левин.
Kitty was silent for a few seconds, looking timidly and ruefully at her husband; then she went up and took him by the elbow with both hands.
Кити помолчала несколько секунд, робко и жалостно глядя на мужа; потом подошла и обеими руками взялась за его локоть.
“Kostya! take me to him; it will be easier for us to bear it together. You only take me, take me to him, please, and go away,” she said. “You must understand that for me to see you, and not to see him, is far more painful. There I might be a help to you and to him. Please, let me!” she besought her husband, as though the happiness of her life depended on it.
— Костя! сведи меня к нему, нам легче будет вдвоем. Ты только сведи меня, сведи меня, пожалуйста, и уйди, — заговорила она. — Ты пойми, что мне видеть тебя и не видеть его тяжелее гораздо. Там я могу быть, может быть, полезна тебе и ему. Пожалуйста, позволь! —умоляла она мужа, как будто счастье жизни ее зависело от этого.
Levin was obliged to agree, and regaining his composure, and completely forgetting about Marya Nikolaevna by now, he went again in to his brother with Kitty.
Левин должен был согласиться, и, оправившись и совершенно забыв уже про Марью Николаевну, он опять с Кити пошел к брату.
Stepping lightly, and continually glancing at her husband, showing him a valorous and sympathetic face, Kitty went into the sick-room, and, turning without haste, noiselessly closed the door. With inaudible steps she went quickly to the sick man’s bedside, and going up so that he had not to turn his head, she immediately clasped in her fresh young hand the skeleton of his huge hand, pressed it, and began speaking with that soft eagerness, sympathetic and not jarring, which is peculiar to women.
Легко ступая и беспрестанно взглядывая на мужа и показывая ему храброе и сочувственное лицо, она вошла в комнату больного и, неторопливо повернувшись, бесшумно затворила дверь. Неслышными шагами она быстро подошла к одру больного и, зайдя так, чтоб ему не нужно было поворачивать головы, тотчас же взяла в свою свежую молодую руку остов его огромной руки, пожала ее и с той, только женщинам свойственною, неоскорбляющею и сочувствующею тихою оживленностью начала говорить с ним.
“We have met, though we were not acquainted, at Soden,” she said. “You never thought I was to be your sister?”
— Мы встречались, но не были знакомы, в Содене, — сказала она. — Вы не думали, что я буду ваша сестра.
“You would not have recognized me?” he said, with a radiant smile at her entrance.
— Вы бы не узнали меня? — сказал он с просиявшею при ее входе улыбкой.
“Yes, I should. What a good thing you let us know! Not a day has passed that Kostya has not mentioned you, and been anxious.”
— Нет, я узнала бы. Как хорошо вы сделали, что дали нам знать! Не было дня, чтобы Костя не вспоминал о вас и не беспокоился.
But the sick man’s interest did not last long.
Но оживление больного продолжалось недолго.
Before she had finished speaking, there had come back into his face the stern, reproachful expression of the dying man’s envy of the living.
Еще она не кончила говорить, как на лице его установилось опять строгое укоризненное выражение зависти умирающего к живому.
“I am afraid you are not quite comfortable here,” she said, turning away from his fixed stare, and looking about the room. “We must ask about another room,” she said to her husband, “so that we might be nearer.”
— Я боюсь, что вам здесь не совсем хорошо, — сказала она отворачиваясь от его пристального взгляда и оглядывая комнату. — Надо будет спросить у хозяина другую комнату, — сказала она мужу, — и потом чтобы нам ближе быть.