At the end of the evening Kitty told her mother of her conversation with Levin, and in spite of all the pity she felt for Levin, she was glad at the thought that she had received an offer. She had no doubt that she had acted rightly. But after she had gone to bed, for a long while she could not sleep. One impression pursued her relentlessly. It was Levin’s face, with his scowling brows, and his kind eyes looking out in dark dejection below them, as he stood listening to her father, and glancing at her and at Vronsky. And she felt so sorry for him that tears came into her eyes. But immediately she thought of the man for whom she had given him up. She vividly recalled his manly, resolute face, his noble self-possession, and the good nature conspicuous in everything towards everyone. She remembered the love for her of the man she loved, and once more all was gladness in her soul, and she lay on the pillow, smiling with happiness. “I’m sorry, I’m sorry; but what could I do? It’s not my fault,” she said to herself; but an inner voice told her something else. Whether she felt remorse at having won Levin’s love, or at having refused him, she did not know. But her happiness was poisoned by doubts. “Lord, have pity on us; Lord, have pity on us; Lord, have pity on us!” she repeated to herself, till she fell asleep.
Когда вечер кончился, Кити рассказала матери о разговоре ее с Левиным, и, несмотря на всю жалость, которую она испытала к Левину, ее радовала мысль, что ей было сделано предложение. У нее не было сомнения, что она поступила как следовало. Но в постели она долго не могла заснуть. Одно впечатление неотступно преследовало ее. Это было лицо Левина с насупленными бровями и мрачно-уныло смотрящими из-под них добрыми глазами, как он стоял, слушая отца и взглядывая на нее и на Вронского. И ей так жалко стало его, что слезы навернулись на глаза. Но тотчас же она подумала о том, на кого она променяла его. Она живо вспомнила это мужественное, твердое лицо, это благородное спокойствие и светящуюся во всем доброту ко всем; вспомнила любовь к себе того, кого она любила, и ей опять стало радостно на душе, и она с улыбкой счастия легла на подушку. «Жалко, жалко, но что же делать? Я не виновата», говорила она себе; но внутренний голос говорил ей другое. В том ли она раскаивалась, что завлекла Левина, или в том, что отказала, — она не знала. Но счастье ее было отравлено сомнениями. «Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй!», говорила она про себя, пока заснула.
Meanwhile there took place below, in the prince’s little library, one of the scenes so often repeated between the parents on account of their favorite daughter.
В это время внизу, в маленьком кабинете князя, происходила одна из часто повторявшихся между родителями сцен за любимую дочь.
“What? I’ll tell you what!” shouted the prince, waving his arms, and at once wrapping his squirrel-lined dressing-gown round him again. “That you’ve no pride, no dignity; that you’re disgracing, ruining your daughter by this vulgar, stupid matchmaking!”
— Что? Вот что! — кричал князь, размахивая руками и тотчас же запахивая свой беличий халат. — То, что в вас нет гордости, достоинства, что вы срамите, губите дочь этим сватовством, подлым, дурацким!
“But, really, for mercy’s sake, prince, what have I done?” said the princess, almost crying.
— Да помилуй, ради самого Бога, князь, чтò я сделала? — говорила княгиня, чуть не плача.
She, pleased and happy after her conversation with her daughter, had gone to the prince to say good-night as usual, and though she had no intention of telling him of Levin’s offer and Kitty’s refusal, still she hinted to her husband that she fancied things were practically settled with Vronsky, and that he would declare himself so soon as his mother arrived. And thereupon, at those words, the prince had all at once flown into a passion, and began to use unseemly language.
Она, счастливая, довольная после разговора с дочерью, пришла к князю проститься по обыкновению, и хотя она не намерена была говорить ему о предложении Левина и отказе Кити, но намекнула мужу на то, что ей кажется дело с Вронским совсем конченным, что оно решится, как только приедет его мать. И тут-то, на эти слова, князь вдруг вспылил и начал выкрикивать неприличные слова.
“What have you done? I’ll tell you what. First of all, you’re trying to catch an eligible gentleman, and all Moscow will be talking of it, and with good reason. If you have evening parties, invite everyone, don’t pick out the possible suitors. Invite all the young bucks. Engage a piano player, and let them dance, and not as you do things nowadays, hunting up good matches. It makes me sick, sick to see it, and you’ve gone on till you’ve turned the poor wench’s head. Levin’s a thousand times the better man. As for this little Petersburg swell, they’re turned out by machinery, all on one pattern, and all precious rubbish. But if he were a prince of the blood, my daughter need not run after anyone.”
— Что вы сделали? А вот что: во-первых, вы заманиваете жениха, и вся Москва будет говорить, и резонно. Если вы делаете вечера, так зовите всех, а не избранных женишков. Позовите всех этих тютьков (так князь называл московских молодых людей), позовите тапера, и пускай пляшут, а не так, как нынче, — женишков, и сводить. Мне видеть мерзко, мерзко, и вы добились, вскружили голову девчонке. Левин в тысячу раз лучше человек. А это франтик петербургский, их на машине делают, они все на одну стать, и все дрянь. Да хоть бы он принц крови был, моя дочь ни в ком не нуждается!
“But what have I done?”
— Да что же я сделала?
“Why, you’ve....” The prince was crying wrathfully.
— А то... — с гневом вскрикнул князь.
“I know if one were to listen to you,” interrupted the princess, “we should never marry our daughter. If it’s to be so, we’d better go into the country.”
— Знаю я, что если тебя слушать, перебила княгиня, — то мы никогда не отдадим дочь замуж. Если так, то надо в деревню уехать.
“Well, and we had better.”
— И лучше уехать.
“But do wait a minute. Do I try and catch them? I don’t try to catch them in the least. A young man, and a very nice one, has fallen in love with her, and she, I fancy....”
— Да постой. Разве я заискиваю? Я нисколько не заискиваю. А молодой человек, и очень хороший, влюбился, и она, кажется...
“Oh, yes, you fancy! And how if she really is in love, and he’s no more thinking of marriage than I am!... Oh, that I should live to see it! Ah! spiritualism! Ah! Nice! Ah! the ball!” And the prince, imagining that he was mimicking his wife, made a mincing curtsey at each word. “And this is how we’re preparing wretchedness for Kitty; and she’s really got the notion into her head....”
— Да, вот вам кажется! А как она в самом деле влюбится, а он столько же думает жениться, как я?... Ох! не смотрели бы мои глаза!.. «Ах, спиритизм, ах, Ницца, ах, на бале»... — И князь, воображая, что он представляет жену, приседал на каждом слове. — А вот, как сделаем несчастье Катеньки, как она в самом деле заберет в голову...
“But what makes you suppose so?”
— Да почему же ты думаешь?
“I don’t suppose; I know. We have eyes for such things, though women-folk haven’t. I see a man who has serious intentions, that’s Levin: and I see a peacock, like this feather-head, who’s only amusing himself.”
— Я не думаю, а знаю; на это глаза есть у нас, а не у баб. Я вижу человека, который имеет намерения серьезные, это Левин; и вижу перепела, как этот щелкопер, которому только повеселиться.
“Oh, well, when once you get an idea into your head!...”
— Ну, уж ты заберешь в голову...
“Well, you’ll remember my words, but too late, just as with Dolly.”
— А вот вспомнишь, да поздно, как с Дашенькой.
“Well, well, we won’t talk of it,” the princess stopped him, recollecting her unlucky Dolly.
— Ну, хорошо, хорошо, не будем говорить, — остановила его княгиня, вспомнив про несчастную Долли.
“By all means, and good-night!”
— И прекрасно, и прощай!
And signing each other with the cross, the husband and wife parted with a kiss, feeling that they each remained of their own opinion.
И, перекрестив друг друга и поцеловавшись, но чувствуя, что каждый остался при своем мнении, супруги разошлись.
The princess had at first been quite certain that that evening had settled Kitty’s future, and that there could be no doubt of Vronsky’s intentions, but her husband’s words had disturbed her. And returning to her own room, in terror before the unknown future, she, too, like Kitty, repeated several times in her heart, “Lord, have pity; Lord, have pity; Lord, have pity.”
Княгиня была сперва твердо уверена, что нынешний вечер решил судьбу Кити и что не может быть сомнения в намерениях Вронского; но слова мужа смутили ее. И, вернувшись к себе, она, точно так же как и Кити, с ужасом пред неизвестностью будущего, несколько раз повторила в душе: «Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй!»