Vronsky had never had a real home life. His mother had been in her youth a brilliant society woman, who had had during her married life, and still more afterwards, many love affairs notorious in the whole fashionable world. His father he scarcely remembered, and he had been educated in the Corps of Pages.
Вронский никогда не знал семейной жизни. Мать его была в молодости блестящая светская женщина, имевшая во время замужества, и в особенности после, много романов, известных всему свету. Отца своего он почти не помнил и был воспитан в Пажеском Корпусе.
Leaving the school very young as a brilliant officer, he had at once got into the circle of wealthy Petersburg army men. Although he did go more or less into Petersburg society, his love affairs had always hitherto been outside it.
Выйдя очень молодым блестящим офицером из школы, он сразу попал в колею богатых петербургских военных. Хотя он и ездил изредка в петербургский свет, все любовные интересы его были вне света.
In Moscow he had for the first time felt, after his luxurious and coarse life at Petersburg, all the charm of intimacy with a sweet and innocent girl of his own rank, who cared for him. It never even entered his head that there could be any harm in his relations with Kitty. At balls he danced principally with her. He was a constant visitor at their house. He talked to her as people commonly do talk in society—all sorts of nonsense, but nonsense to which he could not help attaching a special meaning in her case. Although he said nothing to her that he could not have said before everybody, he felt that she was becoming more and more dependent upon him, and the more he felt this, the better he liked it, and the tenderer was his feeling for her. He did not know that his mode of behavior in relation to Kitty had a definite character, that it is courting young girls with no intention of marriage, and that such courting is one of the evil actions common among brilliant young men such as he was. It seemed to him that he was the first who had discovered this pleasure, and he was enjoying his discovery.
В Москве в первый раз он испытал, после роскошной и грубой петербургской жизни, прелесть сближения со светскою, милою и невинною девушкой, которая полюбила его. Ему и в голову не приходило, чтобы могло быть что-нибудь дурное в его отношениях к Кити. На балах он танцовал преимущественно с нею; он ездил к ним в дом. Он говорил с нею то, что обыкновенно говорят в свете, всякий вздор, но вздор, которому он невольно придавал особенный для нее смысл. Несмотря на то, что он ничего не сказал ей такого, чего не мог бы сказать при всех, он чувствовал, что она всё более и более становилась в зависимость от него, и чем больше он это чувствовал, тем ему было приятнее, и его чувство к ней становилось нежнее. Он не знал, что его образ действий относительно Кити имеет определенное название, что это есть заманиванье барышень без намерения жениться и что это заманиванье есть один из дурных поступков, обыкновенных между блестящими молодыми людьми, как он. Ему казалось, что он первый открыл это удовольствие, и он наслаждался своим открытием.
If he could have heard what her parents were saying that evening, if he could have put himself at the point of view of the family and have heard that Kitty would be unhappy if he did not marry her, he would have been greatly astonished, and would not have believed it. He could not believe that what gave such great and delicate pleasure to him, and above all to her, could be wrong. Still less could he have believed that he ought to marry.
Если б он мог слышать, что говорили ее родители в этот вечер, если б он мог перенестись на точку зрения семьи и узнать, что Кити будет несчастна, если он не женится на ней, он бы очень удивился и не поверил бы этому. Он не мог поверить тому, что то, что доставляло такое большое и хорошее удовольствие ему, а главное ей, могло быть дурно. Еще меньше он мог бы поверить тому, что он должен жениться.
Marriage had never presented itself to him as a possibility. He not only disliked family life, but a family, and especially a husband was, in accordance with the views general in the bachelor world in which he lived, conceived as something alien, repellant, and, above all, ridiculous. But though Vronsky had not the least suspicion what the parents were saying, he felt on coming away from the Shtcherbatskys’ that the secret spiritual bond which existed between him and Kitty had grown so much stronger that evening that some step must be taken. But what step could and ought to be taken he could not imagine.
Женитьба для него никогда не представлялась возможностью. Он не только не любил семейной жизни, но в семье, и в особенности в муже, по тому общему взгляду холостого мира, в котором он жил, он представлял себе нечто чуждое, враждебное, а всего более — смешное. Но хотя Вронский и не подозревал того, что говорили родители, он, выйдя в этот вечер от Щербацких, почувствовал, что та духовная тайная связь, которая существовала между ним и Кити, утвердилась нынешний вечер так сильно, что надо предпринять что-то. Но что можно и что должно было предпринять, он не мог придумать.
“What is so exquisite,” he thought, as he returned from the Shtcherbatskys’, carrying away with him, as he always did, a delicious feeling of purity and freshness, arising partly from the fact that he had not been smoking for a whole evening, and with it a new feeling of tenderness at her love for him—“what is so exquisite is that not a word has been said by me or by her, but we understand each other so well in this unseen language of looks and tones, that this evening more clearly than ever she told me she loves me. And how secretly, simply, and most of all, how trustfully! I feel myself better, purer. I feel that I have a heart, and that there is a great deal of good in me. Those sweet, loving eyes! When she said: ‘Indeed I do....’
«То и прелестно, — думал он, возвращаясь от Щербацких и вынося от них, как и всегда, приятное чувство чистоты и свежести, происходившее отчасти и оттого, что он не курил целый вечер, и вместе новое чувство умиления пред ее к себе любовью, — то и прелестно, что ничего не сказано ни мной, ни ею, но мы так понимали друг друга в этом невидимом разговоре взглядов и интонаций, что нынче яснее, чем когда-нибудь, она сказала мне, что любит. И как мило, просто и, главное, доверчиво! Я сам себя чувствую лучше, чище. Я чувствую, что у меня есть сердце и что есть во мне много хорошего, Эти милые влюбленные глаза! Когда она сказала: и очень...»
“Well, what then? Oh, nothing. It’s good for me, and good for her.” And he began wondering where to finish the evening.
«Ну так что ж? Ну и ничего. Мне хорошо, и ей хорошо». И он задумался о том, где ему окончить нынешний вечер.
He passed in review of the places he might go to. “Club? a game of bezique, champagne with Ignatov? No, I’m not going. Château des Fleurs; there I shall find Oblonsky, songs, the cancan. No, I’m sick of it. That’s why I like the Shtcherbatskys’, that I’m growing better. I’ll go home.” He went straight to his room at Dussots’ Hotel, ordered supper, and then undressed, and as soon as his head touched the pillow, fell into a sound sleep.
Он прикинул воображением места, куда он мог бы ехать. «Клуб? партия безика, шампанское с Игнатовым? Нет, не поеду. Château des fleurs, там найду Облонского, куплеты, cancan. Нет, надоело. Вот именно за то я люблю Щербацких, что сам лучше делаюсь. Поеду домой». Он прошел прямо в свой номер у Дюссо, велел подать себе ужинать и потом, раздевшись, только успел положить голову на подушку, заснул крепким и спокойным, как всегда, сном.