Next day at eleven o’clock in the morning Vronsky drove to the station of the Petersburg railway to meet his mother, and the first person he came across on the great flight of steps was Oblonsky, who was expecting his sister by the same train.
На другой день, в 11 часов утра, Вронский выехал на станцию Петербургской железной дороги встречать мать, и первое лицо, попавшееся ему на ступеньках большой лестницы, был Облонский, ожидавший с этим же поездом сестру.
“Ah! your excellency!” cried Oblonsky, “whom are you meeting?” “My mother,” Vronsky responded, smiling, as everyone did who met Oblonsky. He shook hands with him, and together they ascended the steps. “She is to be here from Petersburg today.”
— А! ваше сиятельство! — крикнул Облонский. — Ты за кем? — Я за матушкой, — улыбаясь, как и все, кто встречался с Облонским, отвечал Вронский, пожимая ему руку, и вместе с ним взошел на лестницу. — Она нынче должна быть из Петербурга.
“I was looking out for you till two o’clock last night. Where did you go after the Shtcherbatskys’?”
— А я тебя ждал до двух часов. Куда же ты поехал от Щербацких?
“Home,” answered Vronsky. “I must own I felt so well content yesterday after the Shtcherbatskys’ that I didn’t care to go anywhere.”
— Домой, — отвечал Вронский. — Признаться, мне так было приятно вчера после Щербацких, что никуда не хотелось.
“I know a gallant steed by tokens sure, And by his eyes I know a youth in love,” declaimed Stepan Arkadyevitch, just as he had done before to Levin.
— Узнаю коней ретивых по каким-то их таврам, юношей влюбленных узнаю по их глазам, — продекламировал Степан Аркадьевич точно так же, как прежде Левину.
Vronsky smiled with a look that seemed to say that he did not deny it, but he promptly changed the subject.
Вронский улыбнулся с таким видом, что он не отрекается от этого, но тотчас же переменил разговор.
“And whom are you meeting?” he asked.
— А ты кого встречаешь? — спросил он.
“I? I’ve come to meet a pretty woman,” said Oblonsky.
— Я? я хорошенькую женщину, — сказал Облонский.
“You don’t say so!”
— Вот как!
“Honi soit qui mal y pense! My sister Anna.”
— Honni soit qui mal y pense! Сестру Анну.
“Ah! that’s Madame Karenina,” said Vronsky.
— Ах, это Каренину? — сказал Вронский.
“You know her, no doubt?”
— Ты ее, верно, знаешь?
“I think I do. Or perhaps not ... I really am not sure,” Vronsky answered heedlessly, with a vague recollection of something stiff and tedious evoked by the name Karenina.
— Кажется, знаю. Или нет.... Право, не помню, — рассеянно отвечал Вронский, смутно представляя себе при имени Карениной что-то чопорное и скучное.
“But Alexey Alexandrovitch, my celebrated brother-in-law, you surely must know. All the world knows him.”
— Но Алексея Александровича, моего знаменитого зятя, верно, знаешь. Его весь мир знает.
“I know him by reputation and by sight. I know that he’s clever, learned, religious somewhat.... But you know that’s not ... not in my line,” said Vronsky in English.
— То есть знаю по репутации и по виду. Знаю, что он умный, ученый, божественный что-то.... Но ты знаешь, это не в моей... not in my line, — сказал Вронский.
“Yes, he’s a very remarkable man; rather a conservative, but a splendid man,” observed Stepan Arkadyevitch, “a splendid man.”
— Да, он очень замечательный человек; немножко консерватор, но славный человек, — заметил Степан Аркадьич, — славный человек.
“Oh, well, so much the better for him,” said Vronsky smiling. “Oh, you’ve come,” he said, addressing a tall old footman of his mother’s, standing at the door; “come here.”
— Ну, и тем лучше для него, — сказал Вронский улыбаясь. — А, ты здесь, — обратился он к высокому старому лакею матери, стоявшему у двери, — войди сюда.
Besides the charm Oblonsky had in general for everyone, Vronsky had felt of late specially drawn to him by the fact that in his imagination he was associated with Kitty. “Well, what do you say? Shall we give a supper on Sunday for the diva?” he said to him with a smile, taking his arm.
Вронский в это последнее время, кроме общей для всех приятности Степана Аркадьича, чувствовал себя привязанным к нему еще тем, что он в его воображении соединялся с Кити. — Ну что ж, в воскресенье сделаем ужин для дивы? — сказал он ему, с улыбкой взяв его под руку.
“Of course. I’m collecting subscriptions. Oh, did you make the acquaintance of my friend Levin?” asked Stepan Arkadyevitch. “Yes; but he left rather early.”
— Непременно. Я сберу подписку. Ах, познакомился ты вчера с моим приятелем Левиным? — спросил Степан Аркадьич. — Как же. Но он что-то скоро уехал.
“He’s a capital fellow,” pursued Oblonsky. “Isn’t he?”
— Он славный малый, — продолжал Облонский. — Не правда ли?
“I don’t know why it is,” responded Vronsky, “in all Moscow people—present company of course excepted,” he put in jestingly, “there’s something uncompromising. They are all on the defensive, lose their tempers, as though they all want to make one feel something....”
— Я не знаю, — отвечал Вронский, — отчего это во всех Москвичах, разумеется, исключая тех, с кем говорю, — шутливо вставил он, — есть что-то резкое. Что-то они всё на дыбы становятся, сердятся, как будто всё хотят дать почувствовать что-то...
“Yes, that’s true, it is so,” said Stepan Arkadyevitch, laughing good-humoredly.
— Есть это, правда, есть... — весело смеясь, сказал Степан Аркадьич.
“Will the train soon be in?” Vronsky asked a railway official.
— Что, скоро ли? — обратился Вронский к служащему.
“The train’s signaled,” answered the man.
— Поезд вышел, — отвечал служитель.
The approach of the train was more and more evident by the preparatory bustle in the station, the rush of porters, the movement of policemen and attendants, and people meeting the train. Through the frosty vapor could be seen workmen in short sheepskins and soft felt boots crossing the rails of the curving line. The hiss of the boiler could be heard on the distant rails, and the rumble of something heavy.
Приближение поезда всё более и более обозначалось движением приготовлений на станции, беганьем артельщиков, появлением жандармов и служащих и подъездом встречающих. Сквозь морозный пар виднелись рабочие в полушубках, в мягких валеных сапогах, переходившие через рельсы загибающихся путей. Слышался свист паровика на дальних рельсах и передвижение чего-то тяжелого.
“No,” said Stepan Arkadyevitch, who felt a great inclination to tell Vronsky of Levin’s intentions in regard to Kitty. “No, you’ve not got a true impression of Levin. He’s a very nervous man, and is sometimes out of humor, it’s true, but then he is often very nice. He’s such a true, honest nature, and a heart of gold. But yesterday there were special reasons,” pursued Stepan Arkadyevitch, with a meaning smile, totally oblivious of the genuine sympathy he had felt the day before for his friend, and feeling the same sympathy now, only for Vronsky. “Yes, there were reasons why he could not help being either particularly happy or particularly unhappy.”
— Нет, — сказал Степан Аркадьич, которому очень хотелось рассказать Вронскому о намерениях Левина относительно Кити. — Нет, ты неверно оценил моего Левина. Он очень нервный человек и бывает неприятен, правда, но зато иногда он бывает очень мил. Это такая честная, правдивая натура, и сердце золотое. Но вчера были особенные причины, — с значительною улыбкой продолжал Степан Аркадьич, совершенно забывая то искреннее сочувствие, которое он вчера испытывал к своему приятелю, и теперь испытывая такое же, только к Вронскому. — Да, была причина, почему он мог быть или особенно счастлив, или особенно несчастлив.
Vronsky stood still and asked directly: “How so? Do you mean he made your belle-sœur an offer yesterday?”
Вронский остановился и прямо спросил: — То есть что же? Или он вчера сделал предложение твоей belle soeur?..
“Maybe,” said Stepan Arkadyevitch. “I fancied something of the sort yesterday. Yes, if he went away early, and was out of humor too, it must mean it.... He’s been so long in love, and I’m very sorry for him.”
— Может быть, — сказал Степан Аркадьич. — Что-то мне показалось такое вчера. Да, если он рано уехал и был еще не в духе, то это так... Он так давно влюблен, и мне его очень жаль.
“So that’s it! I should imagine, though, she might reckon on a better match,” said Vronsky, drawing himself up and walking about again, “though I don’t know him, of course,” he added. “Yes, that is a hateful position! That’s why most fellows prefer to have to do with Klaras. If you don’t succeed with them it only proves that you’ve not enough cash, but in this case one’s dignity’s at stake. But here’s the train.”
— Вот как!... Я думаю, впрочем, что она может рассчитывать на лучшую партию, — сказал Вронский и, выпрямив грудь, опять принялся ходить. — Впрочем, я его не знаю, — прибавил он. — Да, это тяжелое положение! От этого-то большинство и предпочитает знаться с Кларами. Там неудача доказывает только, что у тебя не достало денег, а здесь — твое достоинство на весах. Однако вот и поезд.
The engine had already whistled in the distance. A few instants later the platform was quivering, and with puffs of steam hanging low in the air from the frost, the engine rolled up, with the lever of the middle wheel rhythmically moving up and down, and the stooping figure of the engine-driver covered with frost. Behind the tender, setting the platform more and more slowly swaying, came the luggage van with a dog whining in it. At last the passenger carriages rolled in, oscillating before coming to a standstill.
Действительно, вдали уже свистел паровоз. Через несколько минут платформа задрожала, и, пыхая сбиваемым книзу от мороза паром, прокатился паровоз с медленно и мерно нагибающимся и растягивающимся рычагом среднего колеса и с кланяющимся, обвязанным, заиндевелым машинистом; а за тендером, всё медленнее и более потрясая платформу, стал проходить вагон с багажом и с визжавшею собакой; наконец, подрагивая пред остановкой, подошли пассажирские вагоны.
A smart guard jumped out, giving a whistle, and after him one by one the impatient passengers began to get down: an officer of the guards, holding himself erect, and looking severely about him; a nimble little merchant with a satchel, smiling gaily; a peasant with a sack over his shoulder.
Молодцоватый кондуктор, на ходу давая свисток, соскочил, и вслед за ним стали по одному сходить нетерпеливые пассажиры: гвардейский офицер, держась прямо и строго оглядываясь; вертлявый купчик с сумкой, весело улыбаясь; мужик с мешком через плечо.
Vronsky, standing beside Oblonsky, watched the carriages and the passengers, totally oblivious of his mother. What he had just heard about Kitty excited and delighted him. Unconsciously he arched his chest, and his eyes flashed. He felt himself a conqueror.
Вронский, стоя рядом с Облонским, оглядывал вагоны и выходивших и совершенно забыл о матери. То, что он сейчас узнал про Кити, возбуждало и радовало его. Грудь его невольно выпрямлялась, и глаза блестели. Он чувствовал себя победителем.
“Countess Vronskaya is in that compartment,” said the smart guard, going up to Vronsky.
— Графиня Вронская в этом отделении, — сказал молодцоватый кондуктор, подходя к Вронскому.
The guard’s words roused him, and forced him to think of his mother and his approaching meeting with her. He did not in his heart respect his mother, and without acknowledging it to himself, he did not love her, though in accordance with the ideas of the set in which he lived, and with his own education, he could not have conceived of any behavior to his mother not in the highest degree respectful and obedient, and the more externally obedient and respectful his behavior, the less in his heart he respected and loved her.
Слова кондуктора разбудили его и заставили вспомнить о матери и предстоящем свидании с ней. Он в душе своей не уважал матери и, не отдавая себе в том отчета, не любил ее, хотя по понятиям того круга, в котором жил, по воспитанию своему, не мог себе представить других к матери отношений, как в высшей степени покорных и почтительных, и тем более внешне покорных и почтительных, чем менее в душе он уважал и любил ее.