Vronsky followed the guard to the carriage, and at the door of the compartment he stopped short to make room for a lady who was getting out. With the insight of a man of the world, from one glance at this lady’s appearance Vronsky classified her as belonging to the best society. He begged pardon, and was getting into the carriage, but felt he must glance at her once more; not that she was very beautiful, not on account of the elegance and modest grace which were apparent in her whole figure, but because in the expression of her charming face, as she passed close by him, there was something peculiarly caressing and soft. As he looked round, she too turned her head. Her shining gray eyes, that looked dark from the thick lashes, rested with friendly attention on his face, as though she were recognizing him, and then promptly turned away to the passing crowd, as though seeking someone. In that brief look Vronsky had time to notice the suppressed eagerness which played over her face, and flitted between the brilliant eyes and the faint smile that curved her red lips. It was as though her nature were so brimming over with something that against her will it showed itself now in the flash of her eyes, and now in her smile. Deliberately she shrouded the light in her eyes, but it shone against her will in the faintly perceptible smile.
Вронский пошел за кондуктором в вагон и при входе в отделение остановился, чтобы дать дорогу выходившей даме. С привычным тактом светского человека, по одному взгляду на внешность этой дамы, Вронский определил ее принадлежность к высшему свету. Он извинился и пошел было в вагон, но почувствовал необходимость еще раз взглянуть на нее — не потому, что она была очень красива, не по тому изяществу и скромной грации, которые видны были во всей ее фигуре, но потому, что в выражении миловидного лица, когда она прошла мимо его, было что-то особенно ласковое и нежное. Когда он оглянулся, она тоже повернула голову. Блестящие, казавшиеся темными от густых ресниц, серые глаза дружелюбно, внимательно остановились на его лице, как будто она признавала его, и тотчас же перенеслись на подходившую толпу, как бы ища кого-то. В этом коротком взгляде Вронский успел заметить сдержанную оживленность, которая играла в ее лице и порхала между блестящими глазами и чуть заметной улыбкой, изгибавшею ее румяные губы. Как будто избыток чего-то так переполнял ее существо, что мимо ее воли выражался то в блеске взгляда, то в улыбке. Она потушила умышленно свет в глазах, но он светился против ее воли в чуть заметной улыбке.
Vronsky stepped into the carriage. His mother, a dried-up old lady with black eyes and ringlets, screwed up her eyes, scanning her son, and smiled slightly with her thin lips. Getting up from the seat and handing her maid a bag, she gave her little wrinkled hand to her son to kiss, and lifting his head from her hand, kissed him on the cheek.
Вронский вошел в вагон. Мать его, сухая старушка с черными глазами и букольками, щурилась, вглядываясь в сына, и слегка улыбалась тонкими губами. Поднявшись с диванчика и передав горничной мешочек, она подала маленькую сухую руку сыну и, подняв его голову от руки, поцеловала его в лицо.
“You got my telegram? Quite well? Thank God.”
— Получил телеграмму? Здоров? Слава Богу.
“You had a good journey?” said her son, sitting down beside her, and involuntarily listening to a woman’s voice outside the door. He knew it was the voice of the lady he had met at the door.
— Хорошо доехали? — сказал сын, садясь подле нее и невольно прислушиваясь к женскому голосу из-за двери. Он знал, что это был голос той дамы, которая встретилась ему при входе.
“All the same I don’t agree with you,” said the lady’s voice.
— Я всё-таки с вами несогласна, — говорил голос дамы.
“It’s the Petersburg view, madame.”
— Петербургский взгляд, сударыня.
“Not Petersburg, but simply feminine,” she responded.
— Не петербургский, а просто женский, — отвечала она.
“Well, well, allow me to kiss your hand.”
— Ну-с, позвольте поцеловать вашу ручку.
“Good-bye, Ivan Petrovitch. And could you see if my brother is here, and send him to me?” said the lady in the doorway, and stepped back again into the compartment.
— До свиданья, Иван Петрович. Да посмотрите, не тут ли брат, и пошлите его ко мне, — сказала дама у самой двери и снова вошла в отделение.
“Well, have you found your brother?” said Countess Vronskaya, addressing the lady.
— Что ж, нашли брата? — сказала Вронская, обращаясь к даме.
Vronsky understood now that this was Madame Karenina.
Вронский вспомнил теперь, что это была Каренина.
“Your brother is here,” he said, standing up. “Excuse me, I did not know you, and, indeed, our acquaintance was so slight,” said Vronsky, bowing, “that no doubt you do not remember me.”
— Ваш брат здесь, — сказал он, вставая. — Извините меня, я не узнал вас, да и наше знакомство было так коротко, — сказал Вронский, кланяясь, — что вы, верно, не помните меня.
“Oh, no,” said she, “I should have known you because your mother and I have been talking, I think, of nothing but you all the way.” As she spoke she let the eagerness that would insist on coming out show itself in her smile. “And still no sign of my brother.”
— О, нет, — сказала она, — я бы узнала вас, потому что мы с вашею матушкой, кажется, всю дорогу говорили только о вас, — сказала она, позволяя наконец просившемуся наружу оживлению выразиться в улыбке. — А брата моего всё-таки нет.
“Do call him, Alexey,” said the old countess. Vronsky stepped out onto the platform and shouted:
— Позови же его, Алеша, — сказала старая графиня. Вронский вышел на платформу и крикнул:
“Oblonsky! Here!”
— Облонский! Здесь!
Madame Karenina, however, did not wait for her brother, but catching sight of him she stepped out with her light, resolute step. And as soon as her brother had reached her, with a gesture that struck Vronsky by its decision and its grace, she flung her left arm around his neck, drew him rapidly to her, and kissed him warmly. Vronsky gazed, never taking his eyes from her, and smiled, he could not have said why. But recollecting that his mother was waiting for him, he went back again into the carriage.
Но Каренина не дождалась брата, а, увидав его, решительным легким шагом вышла из вагона. И, как только брат подошел к ней, она движением, поразившим Вронского своею решительностью и грацией, обхватила брата левою рукой за шею, быстро притянула к себе и крепко поцеловала. Вронский, не спуская глаз, смотрел на нее и, сам не зная чему, улыбался. Но вспомнив, что мать ждала его, он опять вошел в вагон.
“She’s very sweet, isn’t she?” said the countess of Madame Karenina. “Her husband put her with me, and I was delighted to have her. We’ve been talking all the way. And so you, I hear ... vous filez le parfait amour. Tant mieux, mon cher, tant mieux.”
— Не правда ли, очень мила? — сказала графиня про Каренину. — Ее муж со мною посадил, и я очень рада была. Всю дорогу мы с ней проговорили. Ну, а ты, говорят... vous filez le parfait amour. Tant mieux, mon cher, tant mieux.
“I don’t know what you are referring to, maman,” he answered coldly. “Come, maman, let us go.”
— Я не знаю, на что вы намекаете, maman, — отвечал сын холодно. — Что ж, maman, идем.
Madame Karenina entered the carriage again to say good-bye to the countess.
Каренина опять вошла в вагон, чтобы проститься с графиней.
“Well, countess, you have met your son, and I my brother,” she said. “And all my gossip is exhausted. I should have nothing more to tell you.”
— Ну вот, графиня, вы встретили сына, а я брата, — весело сказала она. — И все истории мои истощились; дальше нечего было бы рассказывать.
“Oh, no,” said the countess, taking her hand. “I could go all around the world with you and never be dull. You are one of those delightful women in whose company it’s sweet to be silent as well as to talk. Now please don’t fret over your son; you can’t expect never to be parted.”
— Ну, нет, — сказала графиня, взяв ее за руку, — я бы с вами объехала вокруг света и не соскучилась бы. Вы одна из тех милых женщин, с которыми и поговорить и помолчать приятно. А о сыне вашем, пожалуйста, не думайте; нельзя же никогда не разлучаться.
Madame Karenina stood quite still, holding herself very erect, and her eyes were smiling.
Каренина стояла неподвижно, держась чрезвычайно прямо, и глаза ее улыбались.
“Anna Arkadyevna,” the countess said in explanation to her son, “has a little son eight years old, I believe, and she has never been parted from him before, and she keeps fretting over leaving him.”
— У Анны Аркадьевны, — сказала графиня, объясняя сыну, — есть сынок восьми лет, кажется, и она никогда с ним не разлучалась и всё мучается, что оставила его.
“Yes, the countess and I have been talking all the time, I of my son and she of hers,” said Madame Karenina, and again a smile lighted up her face, a caressing smile intended for him.
— Да, мы всё время с графиней говорили, я о своем, она о своем сыне, — сказала Каренина, и опять улыбка осветила ее лицо, улыбка ласковая, относившаяся к нему.
“I am afraid that you must have been dreadfully bored,” he said, promptly catching the ball of coquetry she had flung him. But apparently she did not care to pursue the conversation in that strain, and she turned to the old countess.
— Вероятно, это вам очень наскучило, — сказал он, сейчас, на лету, подхватывая этот мяч кокетства, который она бросила ему. Но она, видимо, не хотела продолжать разговора в этом тоне и обратилась к старой графине:
“Thank you so much. The time has passed so quickly. Good-bye, countess.”
— Очень благодарю вас. Я и не видала, как провела вчерашний день. До свиданья, графиня.
“Good-bye, my love,” answered the countess. “Let me have a kiss of your pretty face. I speak plainly, at my age, and I tell you simply that I’ve lost my heart to you.”
— Прощайте, мой дружок, — отвечала графиня. — Дайте поцеловать ваше хорошенькое личико. Я просто, по-старушечьи, прямо говорю, что полюбила вас.
Stereotyped as the phrase was, Madame Karenina obviously believed it and was delighted by it. She flushed, bent down slightly, and put her cheek to the countess’s lips, drew herself up again, and with the same smile fluttering between her lips and her eyes, she gave her hand to Vronsky. He pressed the little hand she gave him, and was delighted, as though at something special, by the energetic squeeze with which she freely and vigorously shook his hand. She went out with the rapid step which bore her rather fully-developed figure with such strange lightness.
Как ни казенна была эта фраза, Каренина, видимо, от души поверила и порадовалась этому. Она покраснела, слегка нагнулась, подставила свое лицо губам графини, опять выпрямилась и с тою же улыбкой, волновавшеюся между губами и глазами, подала руку Вронскому. Он пожал маленькую ему поданную руку и, как чему-то особенному, обрадовался тому энергическому пожатию, с которым она крепко и смело тряхнула его руку. Она вышла быстрою походкой, так странно легко носившею ее довольно полное тело.
“Very charming,” said the countess.
— Очень мила, — сказала старушка.
That was just what her son was thinking. His eyes followed her till her graceful figure was out of sight, and then the smile remained on his face. He saw out of the window how she went up to her brother, put her arm in his, and began telling him something eagerly, obviously something that had nothing to do with him, Vronsky, and at that he felt annoyed.
То же самое думал ее сын. Он провожал ее глазами до тех пор, пока не скрылась ее грациозная фигура, и улыбка остановилась на его лице. В окно он видел, как она подошла к брату, положила ему руку на руку и что-то оживленно начала говорить ему, очевидно о чем-то не имеющем ничего общего с ним, с Вронским, и ему ото показалось досадным.
“Well, maman, are you perfectly well?” he repeated, turning to his mother.
— Ну, что, maman, вы совершенно здоровы? — повторил он, обращаясь к матери.
“Everything has been delightful. Alexander has been very good, and Marie has grown very pretty. She’s very interesting.”
— Всё хорошо, прекрасно. Alexandre очень был мил. И Marie очень хороша стала. Она очень интересна.
And she began telling him again of what interested her most—the christening of her grandson, for which she had been staying in Petersburg, and the special favor shown her elder son by the Tsar.
И опять начала рассказывать о том, что более всего интересовало ее, о крестинах внука, для которых она ездила в Петербург, и про особенную милость Государя к старшему сыну.
“Here’s Lavrenty,” said Vronsky, looking out of the window; “now we can go, if you like.”
— Вот и Лаврентий, — сказал Вронский, глядя в окно, — теперь пойдемте, если угодно.
The old butler, who had traveled with the countess, came to the carriage to announce that everything was ready, and the countess got up to go.
Старый дворецкий, ехавший с графиней, явился в вагон доложить, что всё готово, и графиня поднялась, чтоб итти.
“Come; there’s not such a crowd now,” said Vronsky.
— Пойдемте, теперь мало народа, — сказал Вронский.
The maid took a handbag and the lap dog, the butler and a porter the other baggage. Vronsky gave his mother his arm; but just as they were getting out of the carriage several men ran suddenly by with panic-stricken faces. The station-master, too, ran by in his extraordinary colored cap. Obviously something unusual had happened. The crowd who had left the train were running back again.
Девушка взяла мешок и собачку, дворецкий и артельщик другие мешки. Вронский взял под руку мать; но когда они уже выходили из вагона, вдруг несколько человек с испуганными лицами пробежали мимо. Пробежал и начальник станции в своей необыкновенного цвета фуражке. Очевидно, что-то случилось необыкновенное. Народ от поезда бежал назад.
“What?... What?... Where?... Flung himself!... Crushed!...” was heard among the crowd. Stepan Arkadyevitch, with his sister on his arm, turned back. They too looked scared, and stopped at the carriage door to avoid the crowd.
— Что?... Что?... Где?... Бросился!.. задавило!.. — слышалось между проходившими. Степан Аркадьич с сестрой под руку, тоже с испуганными лицами, вернулись и остановились, избегая народ, у входа в вагон.
The ladies got in, while Vronsky and Stepan Arkadyevitch followed the crowd to find out details of the disaster.
Дамы вошли в вагон, а Вронский со Степаном Аркадьичем пошли за народом узнавать подробности несчастия.
A guard, either drunk or too much muffled up in the bitter frost, had not heard the train moving back, and had been crushed.
Сторож, был ли он пьян или слишком закутан от сильного мороза, не слыхал отодвигаемого задом поезда, и его раздавили.
Before Vronsky and Oblonsky came back the ladies heard the facts from the butler.
Еще прежде чем вернулись Вронский и Облонский, дамы узнали эти подробности от дворецкого.
Oblonsky and Vronsky had both seen the mutilated corpse. Oblonsky was evidently upset. He frowned and seemed ready to cry.
Облонский и Вронский оба видели обезображенный труп. Облонский, видимо, страдал. Он морщился и, казалось, готов был плакать.
“Ah, how awful! Ah, Anna, if you had seen it! Ah, how awful!” he said.
— Ах, какой ужас! Ах, Анна, если бы ты видела! Ах, какой ужас! — приговаривал он.
Vronsky did not speak; his handsome face was serious, but perfectly composed.
Вронский молчал, и красивое лицо его было серьезно, но совершенно спокойно.
“Oh, if you had seen it, countess,” said Stepan Arkadyevitch. “And his wife was there.... It was awful to see her!... She flung herself on the body. They say he was the only support of an immense family. How awful!”
— Ах, если бы вы видели, графиня, — говорил Степан Аркадьич. — И жена его тут... Ужасно видеть ее... Она бросилась на тело. Говорят, он один кормил огромное семейство. Вот ужас!
“Couldn’t one do anything for her?” said Madame Karenina in an agitated whisper.
— Нельзя ли что-нибудь сделать для нее? — взволнованным шопотом сказала Каренина.
Vronsky glanced at her, and immediately got out of the carriage.
Вронский взглянул на нее и тотчас же вышел из вагона.
“I’ll be back directly, maman,” he remarked, turning round in the doorway.
— Я сейчас приду, maman, — прибавил он, обертываясь в дверях.
When he came back a few minutes later, Stepan Arkadyevitch was already in conversation with the countess about the new singer, while the countess was impatiently looking towards the door, waiting for her son.
Когда он возвратился через несколько минут, Степан Аркадьич уже разговаривал с графиней о новой певице, а графиня нетерпеливо оглядывалась на дверь, ожидая сына.
“Now let us be off,” said Vronsky, coming in. They went out together. Vronsky was in front with his mother. Behind walked Madame Karenina with her brother. Just as they were going out of the station the station-master overtook Vronsky.
— Теперь пойдемте, — сказал Вронский, входя. Они вместе вышли. Вронский шел впереди с матерью. Сзади шла Каренина с братом. У выхода к Вронскому подошел догнавший его начальник станции.
“You gave my assistant two hundred roubles. Would you kindly explain for whose benefit you intend them?”
— Вы передали моему помощнику двести рублей. Потрудитесь обозначить, кому вы назначаете их?
“For the widow,” said Vronsky, shrugging his shoulders. “I should have thought there was no need to ask.”
— Вдове, — сказал Вронский, пожимая плечами. — Я не понимаю, о чем спрашивать.
“You gave that?” cried Oblonsky, behind, and, pressing his sister’s hand, he added: “Very nice, very nice! Isn’t he a splendid fellow? Good-bye, countess.”
— Вы дали? — крикнул сзади Облонский и, прижав руку сестры, прибавил: — Очень мило, очень мило! Неправда ли, славный малый? Мое почтение, графиня.
And he and his sister stood still, looking for her maid.
И он с сестрой остановились, отыскивая ее девушку.
When they went out the Vronsky’s carriage had already driven away. People coming in were still talking of what happened.
Когда они вышли, карета Вронских уже отъехала. Выходившие люди всё еще переговаривались о том, что случилось.
“What a horrible death!” said a gentleman, passing by. “They say he was cut in two pieces.”
— Вот смерть-то ужасная! — сказал какой-то господин, проходя мимо. — Говорят, на два куска.
“On the contrary, I think it’s the easiest—instantaneous,” observed another.
— Я думаю, напротив, самая легкая, мгновенная, — заметил другой.
“How is it they don’t take proper precautions?” said a third.
— Как это не примут мер, — говорил третий.
Madame Karenina seated herself in the carriage, and Stepan Arkadyevitch saw with surprise that her lips were quivering, and she was with difficulty restraining her tears.
Каренина села в карету, и Степан Аркадьич с удивлением увидал, что губы ее дрожат, и она с трудом удерживает слезы.
“What is it, Anna?” he asked, when they had driven a few hundred yards.
— Что с тобой, Анна? — спросил он, когда они отъехали несколько сот сажен.
“It’s an omen of evil,” she said.
— Дурное предзнаменование, — сказала она.
“What nonsense!” said Stepan Arkadyevitch. “You’ve come, that’s the chief thing. You can’t conceive how I’m resting my hopes on you.”
— Какие пустяки! — сказал Степан Аркадьич. — Ты приехала, это главное. Ты не можешь представить себе, как я надеюсь на тебя.
“Have you known Vronsky long?” she asked.
— А ты давно знаешь Вронского? — спросила она.
“Yes. You know we’re hoping he will marry Kitty.”
— Да. Ты знаешь, мы надеемся, что он женится на Кити.
“Yes?” said Anna softly. “Come now, let us talk of you,” she added, tossing her head, as though she would physically shake off something superfluous oppressing her. “Let us talk of your affairs. I got your letter, and here I am.”
— Да? — тихо сказала Анна. — Ну, теперь давай говорить о тебе, — прибавила она, встряхивая головой, как будто хотела физически отогнать что-то лишнее и мешавшее ей. — Давай говорить о твоих делах. Я получила твое письмо и вот приехала.
“Yes, all my hopes are in you,” said Stepan Arkadyevitch.
— Да, вся надежда на тебя, — сказал Степан Аркадьич.
“Well, tell me all about it.”
— Ну, расскажи мне всё.
And Stepan Arkadyevitch began to tell his story.
И Степан Аркадьич стал рассказывать.
On reaching home Oblonsky helped his sister out, sighed, pressed her hand, and set off to his office.
Подъехав к дому, Облонский высадил сестру, вздохнул, пожал ее руку и отправился в присутствие.