When Anna went into the room, Dolly was sitting in the little drawing-room with a white-headed fat little boy, already like his father, giving him a lesson in French reading. As the boy read, he kept twisting and trying to tear off a button that was nearly off his jacket. His mother had several times taken his hand from it, but the fat little hand went back to the button again. His mother pulled the button off and put it in her pocket.
Когда Анна вошла в комнату, Долли сидела в маленькой гостиной с белоголовым пухлым мальчиком, уж теперь похожим на отца, и слушала его урок из французского чтения. Мальчик читал, вертя в руке и стараясь оторвать чуть державшуюся пуговицу курточки. Мать несколько раз отнимала руку, но пухлая ручонка опять бралась за пуговицу. Мать оторвала пуговицу и положила ее в карман.
“Keep your hands still, Grisha,” she said, and she took up her work, a coverlet she had long been making. She always set to work on it at depressed moments, and now she knitted at it nervously, twitching her fingers and counting the stitches. Though she had sent word the day before to her husband that it was nothing to her whether his sister came or not, she had made everything ready for her arrival, and was expecting her sister-in-law with emotion.
— Успокой руки, Гриша, — сказала она и опять взялась за свое одеяло, давнишнюю работу, зa которую она всегда бралась в тяжелые минуты, и теперь вязала нервно, закидывая пальцем и считая петли. Хотя она и велела вчера сказать мужу, что ей дела нет до того, приедет или не приедет его сестра, она всё приготовила к ее приезду и с волнением ждала золовку.
Dolly was crushed by her sorrow, utterly swallowed up by it. Still she did not forget that Anna, her sister-in-law, was the wife of one of the most important personages in Petersburg, and was a Petersburg grande dame. And, thanks to this circumstance, she did not carry out her threat to her husband—that is to say, she remembered that her sister-in-law was coming. “And, after all, Anna is in no wise to blame,” thought Dolly. “I know nothing of her except the very best, and I have seen nothing but kindness and affection from her towards myself.” It was true that as far as she could recall her impressions at Petersburg at the Karenins’, she did not like their household itself; there was something artificial in the whole framework of their family life. “But why should I not receive her? If only she doesn’t take it into her head to console me!” thought Dolly. “All consolation and counsel and Christian forgiveness, all that I have thought over a thousand times, and it’s all no use.”
Долли была убита своим горем, вся поглощена им. Однако она помнила, что Анна, золовка, была жена одного из важнейших лиц в Петербурге и петербургская grande dame. И, благодаря этому обстоятельству, она не исполнила сказанного мужу, то есть не забыла, что приедет золовка. «Да наконец Анна ни в чем не виновата, — думала Долли. — Я о ней ничего, кроме самого хорошего, не знаю, и в отношении к себе я видела от нее только ласку и дружбу». Правда, сколько она могла запомнить свое впечатление в Петербурге у Карениных, ей не нравился самый дом их; что-то было фальшивое во всем складе их семейного быта. «Но зa что же я не приму ее? Только бы не вздумала она утешать меня! — думала Долли. — Все утешения, и увещания, и прощения христианские — всё это я уж тысячу раз передумала, и всё это не годится».
All these days Dolly had been alone with her children. She did not want to talk of her sorrow, but with that sorrow in her heart she could not talk of outside matters. She knew that in one way or another she would tell Anna everything, and she was alternately glad at the thought of speaking freely, and angry at the necessity of speaking of her humiliation with her, his sister, and of hearing her ready-made phrases of good advice and comfort. She had been on the lookout for her, glancing at her watch every minute, and, as so often happens, let slip just that minute when her visitor arrived, so that she did not hear the bell.
Все эти дни Долли была одна с детьми. Говорить о своем горе она не хотела, а с этим горем на душе говорить о постороннем она не могла. Она знала, что, так или иначе, она Анне выскажет всё, и то ее радовала мысль о том, как она выскажет, то злила необходимость говорить о своем унижении с ней, его сестрой, и слышать от нее готовые фразы увещания и утешения. Она, как часто бывает, глядя на часы, ждала ее каждую минуту и пропустила именно ту, когда гостья приехала, так что не слыхала звонка.
Catching a sound of skirts and light steps at the door, she looked round, and her care-worn face unconsciously expressed not gladness, but wonder. She got up and embraced her sister-in-law.
Услыхав шум платья и легких шагов уже в дверях, она оглянулась, и на измученном лице ее невольно выразилось не радость, а удивление. Она встала и обняла золовку.
“What, here already!” she said as she kissed her.
— Как, уж приехала? — сказала она, целуя ее.
“Dolly, how glad I am to see you!”
— Долли, как я рада тебя видеть!
“I am glad, too,” said Dolly, faintly smiling, and trying by the expression of Anna’s face to find out whether she knew. “Most likely she knows,” she thought, noticing the sympathy in Anna’s face. “Well, come along, I’ll take you to your room,” she went on, trying to defer as long as possible the moment of confidences.
— И я рада, — слабо улыбаясь и стараясь по выражению лица Анны узнать, знает ли она, сказала Долли. «Верно, знает», подумала она, заметив соболезнование на лице Анны. — Ну, пойдем, я тебя проведу в твою комнату, — продолжала она, стараясь отдалить сколько возможно минуту объяснения.
“Is this Grisha? Heavens, how he’s grown!” said Anna; and kissing him, never taking her eyes off Dolly, she stood still and flushed a little. “No, please, let us stay here.”
— Это Гриша? Боже мой, как он вырос! — сказала Анна и, поцеловав его, не спуская глаз с Долли, остановилась и покраснела. — Нет, позволь никуда не ходить.
She took off her kerchief and her hat, and catching it in a lock of her black hair, which was a mass of curls, she tossed her head and shook her hair down.
Она сняла платок, шляпу и, зацепив ею за прядь своих черных, везде вьющихся волос, мотая головой, отцепляла волоса.
“You are radiant with health and happiness!” said Dolly, almost with envy.
— А ты сияешь счастьем и здоровьем! — сказала Долли почти с завистью.
“I?... Yes,” said Anna. “Merciful heavens, Tanya! You’re the same age as my Seryozha,” she added, addressing the little girl as she ran in. She took her in her arms and kissed her. “Delightful child, delightful! Show me them all.”
— Я?... Да, — сказала Анна. — Боже мой, Таня! Ровесница Сереже моему, — прибавила она, обращаясь ко вбежавшей девочке. Она взяла ее на руки и поцеловала. — Прелестная девочка, прелесть! Покажи же мне всех.
She mentioned them, not only remembering the names, but the years, months, characters, illnesses of all the children, and Dolly could not but appreciate that.
Она называла их и припоминала не только имена, но года, месяцы, характеры, болезни всех детей, и Долли не могла не оценить этого.
“Very well, we will go to them,” she said. “It’s a pity Vassya’s asleep.”
— Ну, так пойдем к ним, — сказала она. — Вася спит теперь, жалко.
After seeing the children, they sat down, alone now, in the drawing-room, to coffee. Anna took the tray, and then pushed it away from her.
Осмотрев детей, они сели, уже одни, в гостиной, пред кофеем. Анна взялась за поднос и потом отодвинула его.
“Dolly,” she said, “he has told me.”
— Долли, — сказала она, — он говорил мне.
Dolly looked coldly at Anna; she was waiting now for phrases of conventional sympathy, but Anna said nothing of the sort.
Долли холодно посмотрела на Анну. Она ждала теперь притворно-сочувственных фраз; но Анна ничего такого не сказала.
“Dolly, dear,” she said, “I don’t want to speak for him to you, nor to try to comfort you; that’s impossible. But, darling, I’m simply sorry, sorry from my heart for you!”
— Долли, милая! — сказала она, — я не хочу ни говорить тебе за него, ни утешать; это нельзя. Но, душенька, мне просто жалко, жалко тебя всею душой!
Under the thick lashes of her shining eyes tears suddenly glittered. She moved nearer to her sister-in-law and took her hand in her vigorous little hand. Dolly did not shrink away, but her face did not lose its frigid expression. She said:
Из-за густых ресниц ее блестящих глаз вдруг показались слезы. Она пересела ближе к невестке и взяла ее руку своею энергическою маленькою рукой. Долли не отстранилась, но лицо ее не изменяло своего сухого выражения. Она сказала:
“To comfort me’s impossible. Everything’s lost after what has happened, everything’s over!”
— Утешить меня нельзя. Всё потеряно после того, что было, всё пропало!
And directly she had said this, her face suddenly softened. Anna lifted the wasted, thin hand of Dolly, kissed it and said:
И как только она сказала это, выражение лица ее вдруг смягчилось. Анна подняла сухую, худую руку Долли, поцеловала ее и сказала:
“But, Dolly, what’s to be done, what’s to be done? How is it best to act in this awful position—that’s what you must think of.”
— Но, Долли, что же делать, что же делать? Как лучше поступить в этом ужасном положении? — вот о чем надо подумать.
“All’s over, and there’s nothing more,” said Dolly. “And the worst of all is, you see, that I can’t cast him off: there are the children, I am tied. And I can’t live with him! it’s a torture to me to see him.”
— Всё кончено, и больше ничего, — сказала Долли. — И хуже всего то, ты пойми, что я не могу его бросить; дети, я связана. А с ним жить я не могу, мне мука видеть его.
“Dolly, darling, he has spoken to me, but I want to hear it from you: tell me about it.”
— Долли, голубчик, он говорил мне, но я от тебя хочу слышать, скажи мне всё.
Dolly looked at her inquiringly.
Долли посмотрела на нее вопросительно.
Sympathy and love unfeigned were visible on Anna’s face.
Участие и любовь непритворные видны были на лице Анны.
“Very well,” she said all at once. “But I will tell you it from the beginning. You know how I was married. With the education mamma gave us I was more than innocent, I was stupid. I knew nothing. I know they say men tell their wives of their former lives, but Stiva”—she corrected herself—“Stepan Arkadyevitch told me nothing. You’ll hardly believe it, but till now I imagined that I was the only woman he had known. So I lived eight years. You must understand that I was so far from suspecting infidelity, I regarded it as impossible, and then—try to imagine it—with such ideas, to find out suddenly all the horror, all the loathsomeness.... You must try and understand me. To be fully convinced of one’s happiness, and all at once....” continued Dolly, holding back her sobs, “to get a letter ... his letter to his mistress, my governess. No, it’s too awful!” She hastily pulled out her handkerchief and hid her face in it. “I can understand being carried away by feeling,” she went on after a brief silence, “but deliberately, slyly deceiving me ... and with whom?... To go on being my husband together with her ... it’s awful! You can’t understand....”
— Изволь, — вдруг сказала она. — Но я скажу сначала. Ты знаешь, как я вышла замуж. Я с воспитанием maman не только была невинна, но я была глупа. Я ничего не знала. Говорят, я знаю, мужья рассказывают женам свою прежнюю жизнь, но Стива.... — она поправилась — Степан Аркадьич ничего не сказал мне. Ты не поверишь, но я до сих пор думала, что я одна женщина, которую он знал. Так я жила восемь лет. Ты пойми, что я не только не подозревала неверности, но что я считала это невозможным, и тут, представь себе, с такими понятиями узнать вдруг весь ужас, всю гадость.... — Ты пойми меня. Быть уверенной вполне в своем счастии, и вдруг... — продолжала Долли, удерживая рыданья, — и получить письмо.... письмо его к своей любовнице, к моей гувернантке. Нет, это слишком ужасно! — Она поспешно вынула платок и закрыла им лицо. — Я понимаю еще увлеченье, — продолжала она, помолчав, — но обдуманно, хитро обманывать меня.... с кем же?... Продолжать быть моим мужем вместе с нею.... это ужасно! Ты не можешь понять....
“Oh, yes, I understand! I understand! Dolly, dearest, I do understand,” said Anna, pressing her hand.
— О, нет, я понимаю! Понимаю, милая Долли, понимаю, — говорила Анна, пожимая ее руку.
“And do you imagine he realizes all the awfulness of my position?” Dolly resumed. “Not the slightest! He’s happy and contented.”
— И ты думаешь, что он понимает весь ужас моего положения? — продолжала Долли. — Нисколько! Он счастлив и доволен.
“Oh, no!” Anna interposed quickly. “He’s to be pitied, he’s weighed down by remorse....”
— О, нет! — быстро перебила Анна. — Он жалок, он убит раскаяньем...
“Is he capable of remorse?” Dolly interrupted, gazing intently into her sister-in-law’s face.
— Способен ли он к раскаянью? — перебила Долли, внимательно вглядываясь в лицо золовки.
“Yes. I know him. I could not look at him without feeling sorry for him. We both know him. He’s good-hearted, but he’s proud, and now he’s so humiliated. What touched me most....” (and here Anna guessed what would touch Dolly most) “he’s tortured by two things: that he’s ashamed for the children’s sake, and that, loving you—yes, yes, loving you beyond everything on earth,” she hurriedly interrupted Dolly, who would have answered—“he has hurt you, pierced you to the heart. ‘No, no, she cannot forgive me,’ he keeps saying.”
— Да, я его знаю. Я не могла без жалости смотреть на него. Мы его обе знаем. Он добр, но он горд, а теперь так унижен. Главное, что меня тронуло... — (и тут Анна угадала главное, что могло тронуть Долли) — его мучают две вещи: то, что ему стыдно детей, и то, что он, любя тебя... да, да, любя больше всего на свете, — поспешно перебила она хотевшую возражать Долли, — сделал тебе больно, убил тебя. «Нет, нет, она не простит», всё говорит он.
Dolly looked dreamily away beyond her sister-in-law as she listened to her words.
Долли задумчиво смотрела мимо золовки, слушая ее слова.
“Yes, I can see that his position is awful; it’s worse for the guilty than the innocent,” she said, “if he feels that all the misery comes from his fault. But how am I to forgive him, how am I to be his wife again after her? For me to live with him now would be torture, just because I love my past love for him....”
— Да, я понимаю, что положение его ужасно; виноватому хуже, чем невинному, — сказала она, — если он чувствует, что от вины его всё несчастие. Но как же простить, как мне опять быть его женою после нее? Мне жить с ним теперь будет мученье, именно потому, что я люблю свою прошедшую любовь к нему...
And sobs cut short her words. But as though of set design, each time she was softened she began to speak again of what exasperated her.
И рыдания перервали ее слова. Но как будто нарочно, каждый раз, как она смягчалась, она начинала опять говорить о том, чтò раздражало ее.
“She’s young, you see, she’s pretty,” she went on. “Do you know, Anna, my youth and my beauty are gone, taken by whom? By him and his children. I have worked for him, and all I had has gone in his service, and now of course any fresh, vulgar creature has more charm for him. No doubt they talked of me together, or, worse still, they were silent. Do you understand?” Again her eyes glowed with hatred. “And after that he will tell me.... What! can I believe him? Never! No, everything is over, everything that once made my comfort, the reward of my work, and my sufferings.... Would you believe it, I was teaching Grisha just now: once this was a joy to me, now it is a torture. What have I to strive and toil for? Why are the children here? What’s so awful is that all at once my heart’s turned, and instead of love and tenderness, I have nothing but hatred for him; yes, hatred. I could kill him.”
— Она ведь молода, ведь она красива, — продолжала она. — Ты понимаешь ли, Анна, что у меня моя молодость, красота взяты кем? Им и его детьми. Я отслужила ему, и на этой службе ушло всё мое, и ему теперь, разумеется, свежее пошлое существо приятнее. Они, верно, говорили между собою обо мне или, еще хуже, умалчивали, — ты понимаешь? — Опять ненавистью зажглись ее глаза. — И после этого он будет говорить мне... Что ж, я буду верить ему? Никогда. Нет, уж кончено всё, всё, что составляло утешенье, награду труда, мук... Ты поверишь ли? я сейчас учила Гришу: прежде это бывало радость, теперь мученье. Зачем я стараюсь, тружусь? Зачем дети? Ужасно то, что вдруг душа моя перевернулась, и вместо любви, нежности у меня к нему одна злоба, да, злоба. Я бы убила его и...
“Darling Dolly, I understand, but don’t torture yourself. You are so distressed, so overwrought, that you look at many things mistakenly.”
— Душенька, Долли, я понимаю, но не мучь себя. Ты так оскорблена, так возбуждена, что ты многое видишь не так.
Dolly grew calmer, and for two minutes both were silent.
Долли затихла, и они минуты две помолчали.
“What’s to be done? Think for me, Anna, help me. I have thought over everything, and I see nothing.”
— Что делать, подумай, Анна, помоги. Я всё передумала и ничего не вижу.
Anna could think of nothing, but her heart responded instantly to each word, to each change of expression of her sister-in-law.
Анна ничего не могла придумать, но сердце ее прямо отзывалось на каждое слово, на каждое выражение лица невестки.
“One thing I would say,” began Anna. “I am his sister, I know his character, that faculty of forgetting everything, everything” (she waved her hand before her forehead), “that faculty for being completely carried away, but for completely repenting too. He cannot believe it, he cannot comprehend now how he can have acted as he did.”
— Я одно скажу, — начала Анна, — я его сестра, я знаю его характер, эту способность всё, всё забыть (она сделала жест пред лбом), эту способность полного увлечения, но зато и полного раскаяния. Он не верит, не понимает теперь, как он мог сделать то, что сделал.
“No; he understands, he understood!” Dolly broke in. “But I ... you are forgetting me ... does it make it easier for me?”
— Нет, он понимает, он понимал! — перебила Долли. — Но я... ты забываешь меня... разве мне легче?
“Wait a minute. When he told me, I will own I did not realize all the awfulness of your position. I saw nothing but him, and that the family was broken up. I felt sorry for him, but after talking to you, I see it, as a woman, quite differently. I see your agony, and I can’t tell you how sorry I am for you! But, Dolly, darling, I fully realize your sufferings, only there is one thing I don’t know; I don’t know ... I don’t know how much love there is still in your heart for him. That you know—whether there is enough for you to be able to forgive him. If there is, forgive him!”
— Постой. Когда он говорил мне, признаюсь тебе, я не понимала еще всего ужаса твоего положения. Я видела только его и то, что семья расстроена; мне его жалко было, но, поговорив с тобой, я, как женщина, вижу другое; я вижу твои страдания, и мне, не могу тебе сказать, как жаль тебя! Но, Долли, душенька, я понимаю твои страдания вполне, только одного я не знаю: я не знаю... я не знаю, насколько в душе твоей есть еще любви к нему. Это ты знаешь, — настолько ли есть, чтобы можно было простить. Если есть, то прости!
“No,” Dolly was beginning, but Anna cut her short, kissing her hand once more.
— Нет, — начала Долли; но Анна прервала ее, целуя еще раз ее руку.
“I know more of the world than you do,” she said. “I know how men like Stiva look at it. You speak of his talking of you with her. That never happened. Such men are unfaithful, but their home and wife are sacred to them. Somehow or other these women are still looked on with contempt by them, and do not touch on their feeling for their family. They draw a sort of line that can’t be crossed between them and their families. I don’t understand it, but it is so.”
— Я больше тебя знаю свет, — сказала она. — Я знаю этих людей, как Стива, как они смотрят на это. Ты говоришь, что он с ней говорил об тебе. Этого не было. Эти люди делают неверности, но свой домашний очаг и жена — это для них святыня. Как-то у них эти женщины остаются в презрении и не мешают семье. Они какую-то черту проводят непроходимую между семьей и этим. Я этого не понимаю, но это так.
“Yes, but he has kissed her....”
— Да, но он целовал ее....
“Dolly, hush, darling. I saw Stiva when he was in love with you. I remember the time when he came to me and cried, talking of you, and all the poetry and loftiness of his feeling for you, and I know that the longer he has lived with you the loftier you have been in his eyes. You know we have sometimes laughed at him for putting in at every word: ‘Dolly’s a marvelous woman.’ You have always been a divinity for him, and you are that still, and this has not been an infidelity of the heart....”
— Долли, постой, душенька. Я видела Стиву, когда он был влюблен в тебя. Я помню это время, когда он приезжал ко мне и плакал, говоря о тебе, и какая поэзия и высота была ты для него, и я знаю, что чем больше он с тобой жил, тем выше ты для него становилась. Ведь мы смеялись бывало над ним, что он к каждому слову прибавлял: «Долли удивительная женщина». Ты для него божество всегда была и осталась, а это увлечение не души его...
“But if it is repeated?”
— Но если это увлечение повторится?
“It cannot be, as I understand it....”
— Оно не может, как я понимаю....
“Yes, but could you forgive it?”
— Да, но ты простила бы?
“I don’t know, I can’t judge.... Yes, I can,” said Anna, thinking a moment; and grasping the position in her thought and weighing it in her inner balance, she added: “Yes, I can, I can, I can. Yes, I could forgive it. I could not be the same, no; but I could forgive it, and forgive it as though it had never been, never been at all....”
— Не знаю, не могу судить... Нет, могу, — сказала Анна, подумав; и, уловив мыслью положение и свесив его на внутренних весах, прибавила: — Нет, могу, могу, могу. Да, я простила бы. Я не была бы тою же, да, но простила бы, и так простила бы, как будто этого не было, совсем не было.
“Oh, of course,” Dolly interposed quickly, as though saying what she had more than once thought, “else it would not be forgiveness. If one forgives, it must be completely, completely. Come, let us go; I’ll take you to your room,” she said, getting up, and on the way she embraced Anna. “My dear, how glad I am you came. It has made things better, ever so much better.”
— Ну, разумеется, — быстро прервала Долли, как будто она говорила то, что не раз думала, — иначе бы это не было прощение. Если простить, то совсем, совсем. Ну, пойдем, я тебя проведу в твою комнату, — сказала она вставая, и по дороге Долли обняла Анну. — Милая моя, как я рада, что ты приехала. Мне легче, гораздо легче стало.