After the lesson with the grammar teacher came his father’s lesson. While waiting for his father, Seryozha sat at the table playing with a penknife, and fell to dreaming. Among Seryozha’s favorite occupations was searching for his mother during his walks. He did not believe in death generally, and in her death in particular, in spite of what Lidia Ivanovna had told him and his father had confirmed, and it was just because of that, and after he had been told she was dead, that he had begun looking for her when out for a walk. Every woman of full, graceful figure with dark hair was his mother. At the sight of such a woman such a feeling of tenderness was stirred within him that his breath failed him, and tears came into his eyes. And he was on the tiptoe of expectation that she would come up to him, would lift her veil. All her face would be visible, she would smile, she would hug him, he would sniff her fragrance, feel the softness of her arms, and cry with happiness, just as he had one evening lain on her lap while she tickled him, and he laughed and bit her white, ring-covered fingers. Later, when he accidentally learned from his old nurse that his mother was not dead, and his father and Lidia Ivanovna had explained to him that she was dead to him because she was wicked (which he could not possibly believe, because he loved her), he went on seeking her and expecting her in the same way. That day in the public gardens there had been a lady in a lilac veil, whom he had watched with a throbbing heart, believing it to be she as she came towards them along the path. The lady had not come up to them, but had disappeared somewhere. That day, more intensely than ever, Seryozha felt a rush of love for her, and now, waiting for his father, he forgot everything, and cut all round the edge of the table with his penknife, staring straight before him with sparkling eyes and dreaming of her.
После учителя был урок отца. Пока отец не приходил, Сережа сел к столу, играя ножичком, и стал думать. В числе любимых занятий Сережи было отыскиванье своей матери во время гулянья. Он не верил в смерть вообще и в особенности в ее смерть, несмотря на то, что Лидия Ивановна сказала ему и отец подтвердил это, и потому и после того, как ему сказали, что она умерла, он во время гулянья отыскивал ее. Всякая женщина полная, грациозная, с темными волосами была его мать. При виде такой женщины в душе его поднималось чувство нежности, такое, что он задыхался, и слезы выступали на глаза. И он вот-вот ждал, что она подойдет к нему, поднимет вуаль. Всё лицо ее будет видно, она улыбнется, обнимет его, он услышит ее запах, почувствует нежность ее руки и заплачет счастливо, как он раз вечером лег ей в ноги и она щекотала его, а он хохотал и кусал ее белую с кольцами руку. Потом, когда он узнал случайно от няни, что мать его не умерла, и отец с Лидией Ивановной объяснили ему, что она умерла для него, потому что она нехорошая (чему он уже никак не мог верить, потому что любил ее), он точно так же отыскивал и ждал ее. Нынче в Летнем Саду была одна дама в лиловом вуале, за которой он с замиранием сердца, ожидая, что это она, следил, в то время как она подходила к ним по дорожке. Дама эта не дошла до них и куда-то скрылась. Нынче сильнее, чем когда-нибудь, Сережа чувствовал приливы любви к ней и теперь, забывшись, ожидая отца, изрезал весь край стола ножичком, блестящими глазами глядя пред собой и думая о ней.
“Here is your papa!” said Vassily Lukitch, rousing him.
— Папа идет! — развлек его Василий Лукич.
Seryozha jumped up and went up to his father, and kissing his hand, looked at him intently, trying to discover signs of his joy at receiving the Alexander Nevsky.
Сережа вскочил, подошел к отцу и, поцеловав его руку, поглядел на него внимательно, отыскивая признаков радости в получении Александра Невского.
“Did you have a nice walk?” said Alexey Alexandrovitch, sitting down in his easy chair, pulling the volume of the Old Testament to him and opening it. Although Alexey Alexandrovitch had more than once told Seryozha that every Christian ought to know Scripture history thoroughly, he often referred to the Bible himself during the lesson, and Seryozha observed this.
— Ты гулял хорошо? — сказал Алексей Александрович, садясь на свое кресло, придвигая к себе книгу Ветхого Завета и открывая ее. Несмотря на то, что Алексей Александрович не раз говорил Сереже, что всякий христианин должен твердо знать священную историю, он сам в Ветхом Завете часто справлялся с книгой, и Сережа заметил это.
“Yes, it was very nice indeed, papa,” said Seryozha, sitting sideways on his chair and rocking it, which was forbidden. “I saw Nadinka” (Nadinka was a niece of Lidia Ivanovna’s who was being brought up in her house). “She told me you’d been given a new star. Are you glad, papa?”
— Да, очень весело было, папа, — сказал Сережа, садясь боком на стуле и качая его, что было запрещено. — Я видел Наденьку (Наденька была воспитывавшаяся у Лидии Ивановны ее племянница). Она мне сказала, что вам дали звезду новую. Вы рады, папа?
“First of all, don’t rock your chair, please,” said Alexey Alexandrovitch. “And secondly, it’s not the reward that’s precious, but the work itself. And I could have wished you understood that. If you now are going to work, to study in order to win a reward, then the work will seem hard to you; but when you work” (Alexey Alexandrovitch, as he spoke, thought of how he had been sustained by a sense of duty through the wearisome labor of the morning, consisting of signing one hundred and eighty papers), “loving your work, you will find your reward in it.”
— Во-первых, не качайся, пожалуйста, — сказал Алексей Александрович. — А во вторых, дорога не награда, а труд. И я желал бы, чтобы ты понимал это. Вот если ты будешь трудиться, учиться для того, чтобы получить награду, то труд тебе покажется тяжел; но когда ты трудишься (говорил Алексей Александрович, вспоминая, как он поддерживал себя сознанием долга при скучном труде нынешнего утра, состоявшем в подписании ста восемнадцати бумаг), любя труд, ты в нем найдешь для себя награду.
Seryozha’s eyes, that had been shining with gaiety and tenderness, grew dull and dropped before his father’s gaze. This was the same long-familiar tone his father always took with him, and Seryozha had learned by now to fall in with it. His father always talked to him—so Seryozha felt—as though he were addressing some boy of his own imagination, one of those boys that exist in books, utterly unlike himself. And Seryozha always tried with his father to act being the story-book boy.
Блестящие нежностью и весельем глаза Сережи потухли и опустились под взглядом отца. Это был тот самый, давно знакомый тон, с которым отец всегда относился к нему и к которому Сережа научился уже подделываться. Отец всегда говорил с ним — так чувствовал Сережа — как будто он обращался к какому-то воображаемому им мальчику, одному из таких, какие бывают в книжках, но совсем не похожему на Сережу. И Сережа всегда с отцом старался притвориться этим самым книжным мальчиком.
“You understand that, I hope?” said his father.
— Ты понимаешь это, я надеюсь? — сказал отец.
“Yes, papa,” answered Seryozha, acting the part of the imaginary boy.
— Да, папа, — отвечал Сережа, притворяясь воображаемым мальчиком.
The lesson consisted of learning by heart several verses out of the Gospel and the repetition of the beginning of the Old Testament. The verses from the Gospel Seryozha knew fairly well, but at the moment when he was saying them he became so absorbed in watching the sharply protruding, bony knobbiness of his father’s forehead, that he lost the thread, and he transposed the end of one verse and the beginning of another. So it was evident to Alexey Alexandrovitch that he did not understand what he was saying, and that irritated him.
Урок состоял в выучиваньи наизусть нескольких стихов из Евангелия и повторении начала Ветхого Завета. Стихи из Евангелия Сережа знал порядочно, но в ту минуту как он говорил их, он загляделся на кость лба отца, которая загибалась так круто у виска, что он запутался и конец одного стиха на одинаковом слове переставил к началу другого. Для Алексея Александровича было очевидно, что он не понимал того, что говорил, и это раздражило его.
He frowned, and began explaining what Seryozha had heard many times before and never could remember, because he understood it too well, just as that “suddenly” is an adverb of manner of action. Seryozha looked with scared eyes at his father, and could think of nothing but whether his father would make him repeat what he had said, as he sometimes did. And this thought so alarmed Seryozha that he now understood nothing. But his father did not make him repeat it, and passed on to the lesson out of the Old Testament. Seryozha recounted the events themselves well enough, but when he had to answer questions as to what certain events prefigured, he knew nothing, though he had already been punished over this lesson. The passage at which he was utterly unable to say anything, and began fidgeting and cutting the table and swinging his chair, was where he had to repeat the patriarchs before the Flood. He did not know one of them, except Enoch, who had been taken up alive to heaven. Last time he had remembered their names, but now he had forgotten them utterly, chiefly because Enoch was the personage he liked best in the whole of the Old Testament, and Enoch’s translation to heaven was connected in his mind with a whole long train of thought, in which he became absorbed now while he gazed with fascinated eyes at his father’s watch-chain and a half-unbuttoned button on his waistcoat.
Он нахмурился и начал объяснять то, что Сережа уже много раз слышал и никогда не мог запомнить, потому что слишком ясно понимал — в роде того, что «вдруг» есть обстоятельство образа действия. Сережа испуганным взглядом смотрел на отца и думал только об одном: заставит или нет отец повторить то, что он сказал, как это иногда бывало. И эта мысль так пугала Сережу, что он уже ничего не понимал. Но отец не заставил повторить и перешел к уроку из Ветхого Завета. Сережа рассказал хорошо самые события, но, когда надо было отвечать на вопросы о том, что прообразовали некоторые события, он ничего не знал, несмотря на то, что был уже наказан за этот урок. Место же, где он уже ничего не мог сказать и мялся, и резал стол, и качался на стуле, было то, где ему надо было сказать о допотопных патриархах. Из них он никого не знал, кроме Еноха, взятого живым на небо. Прежде он помнил имена, но теперь забыл совсем, в особенности потому, что Енох был любимое его лицо изо всего Ветхого Завета, и ко взятию Еноха живым на небо в голове его привязывался целый длинный ход мысли, которому он и предался теперь, остановившимися глазами глядя на цепочку часов отца и до половины застегнутую пуговицу жилета.
In death, of which they talked to him so often, Seryozha disbelieved entirely. He did not believe that those he loved could die, above all that he himself would die. That was to him something utterly inconceivable and impossible. But he had been told that all men die; he had asked people, indeed, whom he trusted, and they too, had confirmed it; his old nurse, too, said the same, though reluctantly. But Enoch had not died, and so it followed that everyone did not die. “And why cannot anyone else so serve God and be taken alive to heaven?” thought Seryozha. Bad people, that is those Seryozha did not like, they might die, but the good might all be like Enoch.
В смерть, про которую ему так часто говорили, Сережа не верил совершенно. Он не верил в то, что любимые им люди могут умереть, и в особенности в то, что он сам умрет. Это было для него совершенно невозможно и непонятно. Но ему говорили, что все умрут; он спрашивал даже людей, которым верил, и те подтверждали это; няня тоже говорила, хотя и неохотно. Но Енох не умер, стало быть, не все умирают. «И почему же и всякий не может так же заслужить пред Богом и быть взят живым на небо?» думал Сережа. Дурные, то есть те, которых Сережа не любил, те могли умереть, но хорошие все могут быть как Енох.
“Well, what are the names of the patriarchs?”
— Ну, так какие же патриархи?
“Enoch, Enos—”
— Енох, Енос.
“But you have said that already. This is bad, Seryozha, very bad. If you don’t try to learn what is more necessary than anything for a Christian,” said his father, getting up, “whatever can interest you? I am displeased with you, and Piotr Ignatitch” (this was the most important of his teachers) “is displeased with you.... I shall have to punish you.”
— Да уж это ты говорил. Дурно, Сережа, очень дурно. Если ты не стараешься узнать того, что нужнее всего для христианина, — сказал отец вставая, — то что же может занимать тебя? Я недоволен тобой, и Петр Игнатьич (это был главный педагог) недоволен тобой... Я должен наказать тебя.
His father and his teacher were both displeased with Seryozha, and he certainly did learn his lessons very badly. But still it could not be said he was a stupid boy. On the contrary, he was far cleverer than the boys his teacher held up as examples to Seryozha. In his father’s opinion, he did not want to learn what he was taught. In reality he could not learn that. He could not, because the claims of his own soul were more binding on him than those claims his father and his teacher made upon him. Those claims were in opposition, and he was in direct conflict with his education. He was nine years old; he was a child; but he knew his own soul, it was precious to him, he guarded it as the eyelid guards the eye, and without the key of love he let no one into his soul. His teachers complained that he would not learn, while his soul was brimming over with thirst for knowledge. And he learned from Kapitonitch, from his nurse, from Nadinka, from Vassily Lukitch, but not from his teachers. The spring his father and his teachers reckoned upon to turn their mill-wheels had long dried up at the source, but its waters did their work in another channel.
Отец и педагог были оба недовольны Сережей, и действительно он учился очень дурно. Но никак нельзя было сказать, чтоб он был неспособный мальчик. Напротив, он был много способнее тех мальчиков, которых педагог ставил в пример Сереже. С точки зрения отца, он не хотел учиться тому, чему его учили. В сущности же он не мог этому учиться. Он не мог потому, что в душе его были требования более для него обязательные, чем те, которые заявляли отец и педагог. Эти требования были в противоречии, и он прямо боролся с своими воспитателями. Ему было девять лет, он был ребенок; но душу свою он знал, она была дорога ему, он берег ее, как веко бережет глаз, и без ключа любви никого не пускал в свою душу. Воспитатели его жаловались, что он не хотел учиться, а душа его была переполнена жаждой познания. И он учился у Капитоныча, у няни, у Наденьки, у Василия Лукича, а не у учителей. Та вода, которую отец и педагог ждали на свои колеса, давно уже просочилась и работала в другом месте.
His father punished Seryozha by not letting him go to see Nadinka, Lidia Ivanovna’s niece; but this punishment turned out happily for Seryozha. Vassily Lukitch was in a good humor, and showed him how to make windmills. The whole evening passed over this work and in dreaming how to make a windmill on which he could turn himself—clutching at the sails or tying himself on and whirling round. Of his mother Seryozha did not think all the evening, but when he had gone to bed, he suddenly remembered her, and prayed in his own words that his mother tomorrow for his birthday might leave off hiding herself and come to him.
Отец наказал Сережу, не пустив его к Наденьке, племяннице Лидии Ивановны; но это наказание оказалось к счастию для Сережи. Василий Лукич был в духе и показал ему, как делать ветряные мельницы. Целый вечер прошел за работой и мечтами о том, как можно сделать такую мельницу, чтобы на ней вертеться: схватиться руками за крылья или привязать себя — и вертеться. О матери Сережа не думал весь вечер, но, уложившись в постель, он вдруг вспомнил о ней и помолился своими словами о том, чтобы мать его завтра, к его рожденью, перестала скрываться и пришла к нему.
“Vassily Lukitch, do you know what I prayed for tonight extra besides the regular things?”
— Василий Лукич, знаете, о чем я лишнее не в счет помолился?
“That you might learn your lessons better?”
— Чтоб учиться лучше?
“No. You’ll never guess. A splendid thing; but it’s a secret! When it comes to pass I’ll tell you. Can’t you guess!”
— Нет. Не угадаете. Отличное, но секрет! Когда сбудется, я вам скажу. Не угадали?
“No, I can’t guess. You tell me,” said Vassily Lukitch with a smile, which was rare with him. “Come, lie down, I’m putting out the candle.”
— Нет, я не угадаю. Вы скажите, — сказал Василий Лукич улыбаясь, что с ним редко бывало. — Ну, ложитесь, я тушу свечку.
“Without the candle I can see better what I see and what I prayed for. There! I was almost telling the secret!” said Seryozha, laughing gaily.
— А мне без свечки виднее то, что я вижу и о чем я молился. Вот чуть было не сказал секрет! — весело засмеявшись, сказал Сережа.
When the candle was taken away, Seryozha heard and felt his mother. She stood over him, and with loving eyes caressed him. But then came windmills, a knife, everything began to be mixed up, and he fell asleep.
Когда унесли свечу, Сережа слышал и чувствовал свою мать. Она стояла над ним и ласкала его любовным взглядом. Но явились мельницы, ножик, всё смешалось, и он заснул.