“Well, Kapitonitch?” said Seryozha, coming back rosy and good-humored from his walk the day before his birthday, and giving his overcoat to the tall old hall-porter, who smiled down at the little person from the height of his long figure. “Well, has the bandaged clerk been here today? Did papa see him?”
— Ну что, Капитоныч? — сказал Сережа, румяный и веселый возвратившись с гулянья накануне дня своего рождения и отдавая свою сборчатую поддевку высокому, улыбающемуся на маленького человека с высоты своего роста, старому швейцару. — Что, был сегодня подвязанный чиновник? Принял папа?
“He saw him. The minute the chief secretary came out, I announced him,” said the hall-porter with a good-humored wink. “Here, I’ll take it off.”
— Приняли. Только правитель вышли, я и доложил, — весело подмигнув, сказал швейцар. — Пожалуйте, я сниму.
“Seryozha!” said the tutor, stopping in the doorway leading to the inner rooms. “Take it off yourself.” But Seryozha, though he heard his tutor’s feeble voice, did not pay attention to it. He stood keeping hold of the hall-porter’s belt, and gazing into his face.
— Сережа! — сказал славянин-гувернер, остановясь в дверях, ведших во внутренние комнаты. — Сами снимите. Но Сережа, хотя и слышал слабый голос гувернера, не обратил на него внимания. Он стоял, держась рукой за перевязь швейцара, и смотрел ему в лицо.
“Well, and did papa do what he wanted for him?”
— Что ж, и сделал для него папа, что надо?
The hall-porter nodded his head affirmatively. The clerk with his face tied up, who had already been seven times to ask some favor of Alexey Alexandrovitch, interested both Seryozha and the hall-porter. Seryozha had come upon him in the hall, and had heard him plaintively beg the hall-porter to announce him, saying that he and his children had death staring them in the face.
Швейцар утвердительно кивнул головой. Подвязанный чиновник, ходивший уже семь раз о чем-то просить Алексея Александровича, интересовал и Сережу и швейцара. Сережа застал его раз в сенях и слышал, как он жалостно просил швейцара доложить о себе, говоря, что ему с детьми умирать приходится.
Since then Seryozha, having met him a second time in the hall, took great interest in him.
С тех пор Сережа, другой раз встретив чиновника в сенях, заинтересовался им.
“Well, was he very glad?” he asked.
— Что ж, очень рад был? — спрашивал он.
“Glad? I should think so! Almost dancing as he walked away.”
— Как же не рад! Чуть не прыгает пошел отсюда.
“And has anything been left?” asked Seryozha, after a pause.
— А что-нибудь принесли? — спросил Сережа, помолчав.
“Come, sir,” said the hall-porter; then with a shake of his head he whispered, “Something from the countess.”
— Ну, сударь, — покачивая головой, шопотом сказал швейцар, — есть от графини.
Seryozha understood at once that what the hall-porter was speaking of was a present from Countess Lidia Ivanovna for his birthday.
Сережа тотчас понял, что то, о чем говорил швейцар, был подарок от графини Лидии Ивановны к его рожденью.
“What do you say? Where?”
— Что ты говоришь? Где?
“Korney took it to your papa. A fine plaything it must be too!”
— К папе Корней внес. Должно, хороша штучка!
“How big? Like this?”
— Как велико? Этак будет?
“Rather small, but a fine thing.”
— Поменьше, да хороша.
“No, a thing. Run along, run along, Vassily Lukitch is calling you,” said the porter, hearing the tutor’s steps approaching, and carefully taking away from his belt the little hand in the glove half pulled off, he signed with his head towards the tutor.
— Нет, штука. Идите, идите, Василий Лукич зовет, — сказал швейцар, слыша приближавшиеся шаги гувернера и осторожно расправляя ручку в до-половины снятой перчатке, державшую его за перевязь, и подмигивая головой на Вунича.
“Vassily Lukitch, in a tiny minute!” answered Seryozha with that gay and loving smile which always won over the conscientious Vassily Lukitch.
— Василий Лукич, сию минуточку! — отвечал Сережа с тою веселою и любящею улыбкой, которая всегда побеждала исполнительного Василия Лукича.
Seryozha was too happy, everything was too delightful for him to be able to help sharing with his friend the porter the family good fortune of which he had heard during his walk in the public gardens from Lidia Ivanovna’s niece. This piece of good news seemed to him particularly important from its coming at the same time with the gladness of the bandaged clerk and his own gladness at toys having come for him. It seemed to Seryozha that this was a day on which everyone ought to be glad and happy.
Сереже было слишком весело, слишком всё было счастливо, чтоб он мог не поделиться со своим другом швейцаром еще семейною радостью, про которую он узнал на гулянье в Летнем Саду от племянницы графини Лидии Ивановны. Радость эта особенно важна казалась ему по совпадению с радостью чиновника и своей радостью о том, что принесли игрушки. Сереже казалось, что нынче такой день, в который все должны быть рады и веселы.
“You know papa’s received the Alexander Nevsky today?”
— Ты знаешь, папа получил Александра Невского?
“To be sure I do! People have been already to congratulate him.”
— Как не знать! Уж приезжали поздравлять.
“And is he glad?”
— Что ж, он рад?
“Glad at the Tsar’s gracious favor! I should think so! It’s a proof he’s deserved it,” said the porter severely and seriously.
— Как Царской милости не радоваться! Значит, заслужил, — сказал швейцар строго и серьезно.
Seryozha fell to dreaming, gazing up at the face of the porter, which he had thoroughly studied in every detail, especially the chin that hung down between the gray whiskers, never seen by anyone but Seryozha, who saw him only from below.
Сережа задумался, вглядываясь в изученное до малейших подробностей лицо швейцара, в особенности в подбородок, висевший между седыми бакенбардами, который никто не видал, кроме Сережи, смотревшего на него всегда не иначе, как снизу.
“Well, and has your daughter been to see you lately?”
— Ну, а твоя дочь давно была у тебя?
The porter’s daughter was a ballet dancer.
Дочь швейцара была балетная танцовщица.
“When is she to come on week-days? They’ve their lessons to learn too. And you’ve your lesson, sir; run along.”
— Когда же ходить по будням? У них тоже ученье. И вам ученье, сударь, идите.
On coming into the room, Seryozha, instead of sitting down to his lessons, told his tutor of his supposition that what had been brought him must be a machine. “What do you think?” he inquired.
Придя в комнату, Сережа, вместо того чтобы сесть за уроки, рассказал учителю свое предположение о том, что то, что принесли, должно быть машина. — Как вы думаете? — спросил он.
But Vassily Lukitch was thinking of nothing but the necessity of learning the grammar lesson for the teacher, who was coming at two.
Но Василий Лукич думал только о том, что надо учить урок грамматики для учителя, который придет в два часа.
“No, do just tell me, Vassily Lukitch,” he asked suddenly, when he was seated at their work table with the book in his hands, “what is greater than the Alexander Nevsky? You know papa’s received the Alexander Nevsky?”
— Нет, вы мне только скажите, Василий Лукич, — спросил он вдруг, уже сидя за рабочим столом и держа в руках книгу, — что больше Александра Невского? Вы знаете, папа получил Александра Невского?
Vassily Lukitch replied that the Vladimir was greater than the Alexander Nevsky.
Василий Лукич отвечал, что больше Александра Невского есть Владимир.
“And higher still?”
— А выше?
“Well, highest of all is the Andrey Pervozvanny.”
— А выше всего Андрей Первозванный.
“And higher than the Andrey?”
— А выше еще Андрея?
“I don’t know.”
— Я не знаю.
“What, you don’t know?” and Seryozha, leaning on his elbows, sank into deep meditation.
— Как, и вы не знаете? — и Сережа, облокотившись на руки, углубился в размышления.
His meditations were of the most complex and diverse character. He imagined his father’s having suddenly been presented with both the Vladimir and the Andrey today, and in consequence being much better tempered at his lesson, and dreamed how, when he was grown up, he would himself receive all the orders, and what they might invent higher than the Andrey. Directly any higher order were invented, he would win it. They would make a higher one still, and he would immediately win that too.
Размышления его были самые сложные и разнообразные. Он соображал о том, как отец его получит вдруг и Владимира и Андрея, и как он вследствие этого нынче на уроке будет гораздо добрее, и как он сам, когда будет большой, получит все ордена и то, что выдумают выше Андрея. Только что выдумают, а он заслужит. Они еще выше выдумают, а он сейчас и заслужит.
The time passed in such meditations, and when the teacher came, the lesson about the adverbs of place and time and manner of action was not ready, and the teacher was not only displeased, but hurt. This touched Seryozha. He felt he was not to blame for not having learned the lesson; however much he tried, he was utterly unable to do that. As long as the teacher was explaining to him, he believed him and seemed to comprehend, but as soon as he was left alone, he was positively unable to recollect and to understand that the short and familiar word “suddenly” is an adverb of manner of action. Still he was sorry that he had disappointed the teacher.
В таких размышлениях прошло время, и, когда учитель пришел, урок об обстоятельствах времени и места и образа действия был не готов, и учитель был не только недоволен, но и огорчен. Это огорчение учителя тронуло Сережу. Он чувствовал себя невиноватым за то, что не выучил урока; но как бы он ни старался, он решительно не мог этого сделать: покуда учитель толковал ему, он верил и как будто понимал, но, как только он оставался один, он решительно не мог вспомнить и понять, что коротенькое и такое понятное слово «вдруг» есть обстоятельство образа действия. Но всё-таки ему жалко было то, что он огорчил учителя, и хотелось утешить его.
He chose a moment when the teacher was looking in silence at the book.
Он выбрал минуту, когда учитель молча смотрел в книгу.
“Mihail Ivanitch, when is your birthday?” he asked all, of a sudden.
— Михаил Иваныч, когда бывают ваши именины? — спросил он вдруг.
“You’d much better be thinking about your work. Birthdays are of no importance to a rational being. It’s a day like any other on which one has to do one’s work.”
— Вы бы лучше думали о своей работе, а именины никакого значения не имеют для разумного существа. Такой же день, как и другие, в которые надо работать.
Seryozha looked intently at the teacher, at his scanty beard, at his spectacles, which had slipped down below the ridge on his nose, and fell into so deep a reverie that he heard nothing of what the teacher was explaining to him. He knew that the teacher did not think what he said; he felt it from the tone in which it was said. “But why have they all agreed to speak just in the same manner always the dreariest and most useless stuff? Why does he keep me off; why doesn’t he love me?” he asked himself mournfully, and could not think of an answer.
Сережа внимательно посмотрел на учителя, на его редкую бородку, на очки, которые спустились ниже зарубки, бывшей на носу, и задумался так, что уже ничего не слыхал из того, что ему объяснял учитель. Он понимал, что учитель не думает того, что говорит, он это чувствовал по тону, которым это было сказано. «Но для чего они все сговорились это говорить всё одним манером, всё самое скучное и ненужное? Зачем он отталкивает меня от себя, за что он не любит меня?» спрашивал он себя с грустью и не мог придумать ответа.