Next day, before the ladies were up, the wagonette and a trap for the shooting party were at the door, and Laska, aware since early morning that they were going shooting, after much whining and darting to and fro, had sat herself down in the wagonette beside the coachman, and, disapproving of the delay, was excitedly watching the door from which the sportsmen still did not come out. The first to come out was Vassenka Veslovsky, in new high boots that reached half-way up his thick thighs, in a green blouse, with a new Russian leather cartridge-belt, and in his Scotch cap with ribbons, with a brand-new English gun without a sling. Laska flew up to him, welcomed him, and jumping up, asked him in her own way whether the others were coming soon, but getting no answer from him, she returned to her post of observation and sank into repose again, her head on one side, and one ear pricked up to listen. At last the door opened with a creak, and Stepan Arkadyevitch’s spot-and-tan pointer Krak flew out, running round and round and turning over in the air. Stepan Arkadyevitch himself followed with a gun in his hand and a cigar in his mouth. “Good dog, good dog, Krak!” he cried encouragingly to the dog, who put his paws up on his chest, catching at his game bag. Stepan Arkadyevitch was dressed in rough leggings and spats, in torn trousers and a short coat. On his head there was a wreck of a hat of indefinite form, but his gun of a new patent was a perfect gem, and his game bag and cartridge belt, though worn, were of the very best quality.
На другой день, дамы еще не вставали, как охотничьи экипажи, катки и тележка стояли у подъезда, и Ласка, еще с утра понявшая, что едут на охоту, навизжавшись и напрыгавшись досыта, сидела на катках подле кучера, взволнованно и неодобрительно за промедление глядя на дверь, из которой все еще не выходили охотники. Первый вышел Васенька Весловский в больших новых сапогах, доходивших до половины толстых ляжек, в зеленой блузе, подпоясанной новым, пахнущим кожей патронташем, и в своем колпачке с лентами, и с английским новеньким ружьем без антапок и перевязи. Ласка подскочила к нему, поприветствовала его, попрыгав, спросила у него по-своему, скоро ли выйдут те, но, не получив от него ответа, вернулась на свой пост ожидания и опять замерла, повернув на бок голову и насторожив одно ухо. Наконец дверь с грохотом отворилась, вылетел, кружась и повертываясь на воздухе, Крак, половопегий пойнтер Степана Аркадьича, и вышел сам Степан Аркадьич с ружьем в руках и с сигарой во рту. «Тубо, тубо, Крак!» покрикивал он ласково на собаку, которая вскидывала ему лапы на живот и грудь, цепляясь ими за ягдташ. Степан Аркадьич был одет в поршни и подвертки, в оборванные панталоны и короткое пальто. На голове была развалина какой-то шляпы, но ружье новой системы было игрушечка, и ягдташ и патронташ, хотя истасканные, были наилучшей доброты.
Vassenka Veslovsky had had no notion before that it was truly chic for a sportsman to be in tatters, but to have his shooting outfit of the best quality. He saw it now as he looked at Stepan Arkadyevitch, radiant in his rags, graceful, well-fed, and joyous, a typical Russian nobleman. And he made up his mind that next time he went shooting he would certainly adopt the same get-up.
Васенька Весловский не понимал прежде этого настоящего охотничьего щегольства — быть в отрепках, но иметь охотничью снасть самого лучшего качества. Он понял это теперь, глядя на Степана Аркадьича, в этих отрепках сиявшего своею элегантною, откормленною и веселою барскою фигурой, и решил, что он к следующей охоте непременно так устроится.
“Well, and what about our host?” he asked.
— Ну, а хозяин наш что? — спросил он.
“A young wife,” said Stepan Arkadyevitch, smiling.
— Молодая жена, — улыбаясь сказал Степан Аркадьич.
“Yes, and such a charming one!”
— Да, и такая прелестная.
“He came down dressed. No doubt he’s run up to her again.”
— Он уже был одет. Верно, опять побежал к ней.
Stepan Arkadyevitch guessed right. Levin had run up again to his wife to ask her once more if she forgave him for his idiocy yesterday, and, moreover, to beg her for Christ’s sake to be more careful. The great thing was for her to keep away from the children—they might any minute push against her. Then he had once more to hear her declare that she was not angry with him for going away for two days, and to beg her to be sure to send him a note next morning by a servant on horseback, to write him, if it were but two words only, to let him know that all was well with her.
Степан Аркадьич угадал. Левин забежал опять к жене спросить у нее еще раз, простила ли она его за вчерашнюю глупость, и еще затем, чтобы попросить ее, чтобы она была ради Христа осторожнее. Главное, от детей была бы дальше, — они всегда могут толкнуть. Потом надо было еще раз получить от нее подтверждение, что она не сердится на него за то, что он уезжает на два дня, и еще просить ее непременно прислать ему записку завтра утром с верховым, написать хоть только два слова, только чтоб он мог знать, что она благополучна.
Kitty was distressed, as she always was, at parting for a couple of days from her husband, but when she saw his eager figure, looking big and strong in his shooting-boots and his white blouse, and a sort of sportsman elation and excitement incomprehensible to her, she forgot her own chagrin for the sake of his pleasure, and said good-bye to him cheerfully.
Кити, как всегда, больно было на два дня расставаться с мужем; но, увидав его оживленную фигуру, казавшуюся особенно большою и сильною в охотничьих сапогах и белой блузе, и какое-то непонятное ей сияние охотничьего возбуждения, она из-за его радости забыла свое огорчение и весело простилась с ним.
“Pardon, gentlemen!” he said, running out onto the steps. “Have you put the lunch in? Why is the chestnut on the right? Well, it doesn’t matter. Laska, down; go and lie down!”
— Виноват, господа! — сказал он, выбегая на крыльцо. — Завтрак положили? Зачем рыжего направо? Ну, всё равно. Ласка, брось, пошла сидеть!
“Put it with the herd of oxen,” he said to the herdsman, who was waiting for him at the steps with some question. “Excuse me, here comes another villain.”
— Пусти в холостое стадо, — обратился он к скотнику, дожидавшемуся его у крыльца с вопросом о валушках. — Виноват, вот еще злодей идет.
Levin jumped out of the wagonette, in which he had already taken his seat, to meet the carpenter, who came towards the steps with a rule in his hand.
Левин соскочил с катков, на которые он уже сел было, к рядчику-плотнику, с саженью шедшему к крыльцу.
“You didn’t come to the counting house yesterday, and now you’re detaining me. Well, what is it?”
— Вот вчера не пришел в контору, теперь меня задерживаете. Ну, что?
“Would your honor let me make another turning? It’s only three steps to add. And we make it just fit at the same time. It will be much more convenient.”
— Прикажите еще поворот сделать. Всего три ступеньки прибавить. И пригоним в самый раз. Много покойнее будет.
“You should have listened to me,” Levin answered with annoyance. “I said: Put the lines and then fit in the steps. Now there’s no setting it right. Do as I told you, and make a new staircase.”
— Ты бы слушал меня, — с досадой отвечал Левин. — Я говорил, установи тетивы и потом ступени врубай. Теперь не поправишь. Делай, как я велел, — руби новую.
The point was that in the lodge that was being built the carpenter had spoiled the staircase, fitting it together without calculating the space it was to fill, so that the steps were all sloping when it was put in place. Now the carpenter wanted, keeping the same staircase, to add three steps.
Дело было в том, что в строящемся флигеле рядчик испортил лестницу, срубив ее отдельно и не разочтя подъем, так что ступени все вышли покатые, когда ее поставили на место. Теперь рядчик хотел, оставив ту же лестницу, прибавить три ступени.
“It will be much better.”
— Много лучше будет.
“But where’s your staircase coming out with its three steps?”
— Да куда же она у тебя выйдет с тремя ступенями?
“Why, upon my word, sir,” the carpenter said with a contemptuous smile. “It comes out right at the very spot. It starts, so to speak,” he said, with a persuasive gesture; “it comes down, and comes down, and comes out.”
— Помилуйте-с, — с презрительною улыбкой сказал плотник. — В самую тахту выйдет. Как, значит, возьмется снизу, — с убедительным жестом сказал он, — пойдеть, пойдеть и придеть.
“But three steps will add to the length too ... where is it to come out?”
— Ведь три ступеньки и в длину прибавят... Куда ж она придет?
“Why, to be sure, it’ll start from the bottom and go up and go up, and come out so,” the carpenter said obstinately and convincingly.
— Так она, значит, снизу как пойдеть, так и придеть, — упорно и убедительно говорил рядчик.
“It’ll reach the ceiling and the wall.”
— Под потолок и в стену она придет.
“Upon my word! Why, it’ll go up, and up, and come out like this.”
— Помилуйте. Ведь снизу пойдеть. Пойдеть, пойдеть и придеть.
Levin took out a ramrod and began sketching him the staircase in the dust.
Левин достал шомпол и стал по пыли рисовать ему лестницу.
“There, do you see?”
— Ну, видишь?
“As your honor likes,” said the carpenter, with a sudden gleam in his eyes, obviously understanding the thing at last. “It seems it’ll be best to make a new one.”
— Как прикажете, — сказал плотник, вдруг просветлев глазами и, очевидно, поняв наконец дело. Видно, приходится новую рубить.
“Well, then, do it as you’re told,” Levin shouted, seating himself in the wagonette. “Down! Hold the dogs, Philip!”
— Ну, так так и делай, как велено! — крикнул Левин, садясь на катки. — Пошел! Собак держи, Филипп!
Levin felt now at leaving behind all his family and household cares such an eager sense of joy in life and expectation that he was not disposed to talk. Besides that, he had that feeling of concentrated excitement that every sportsman experiences as he approaches the scene of action. If he had anything on his mind at that moment, it was only the doubt whether they would start anything in the Kolpensky marsh, whether Laska would show to advantage in comparison with Krak, and whether he would shoot well that day himself. Not to disgrace himself before a new spectator—not to be outdone by Oblonsky—that too was a thought that crossed his brain.
Левин испытывал теперь, оставив позади себя все заботы семейные и хозяйственные, такое сильное чувство радости жизни и ожиданья, что ему не хотелось говорить. Кроме того, он испытывал то чувство сосредоточенного волнения, которое испытывает всякий охотник, приближаясь к месту действия. Если его что и занимало теперь, то лишь вопросы о том, найдут ли они что в Колпенском болоте, о том, какова окажется Ласка в сравнении с Краком, и как-то самому ему удастся стрелять нынче. Как бы не осрамиться ему пред новым человеком? Как бы Облонский не обстрелял его? — тоже приходило ему в голову.
Oblonsky was feeling the same, and he too was not talkative. Vassenka Veslovsky kept up alone a ceaseless flow of cheerful chatter. As he listened to him now, Levin felt ashamed to think how unfair he had been to him the day before. Vassenka was really a nice fellow, simple, good-hearted, and very good-humored. If Levin had met him before he was married, he would have made friends with him. Levin rather disliked his holiday attitude to life and a sort of free and easy assumption of elegance. It was as though he assumed a high degree of importance in himself that could not be disputed, because he had long nails and a stylish cap, and everything else to correspond; but this could be forgiven for the sake of his good nature and good breeding. Levin liked him for his good education, for speaking French and English with such an excellent accent, and for being a man of his world.
Облонский испытывал подобное же чувство и был тоже неразговорчив. Один Васенька Весловский не переставая весело разговаривал. Теперь, слушая его, Левину совестно было вспомнить, как он был неправ к нему вчера. Васенька был действительно славный малый, простой, добродушный и очень веселый. Если бы Левин сошелся с ним холостым, он бы сблизился с ним. Было немножко неприятно Левину его праздничное отношение к жизни и какая-то развязность элегантности. Как будто он признавал за собой высокое несомненное значение за то, что у него были длинны ногти, и шапочка, и остальное соответствующее; но это можно было извинить за его добродушие и порядочность. Он нравился Левину своим хорошим воспитанием, отличным выговором на французском и английском языках и тем, что он был человек его мира.
Vassenka was extremely delighted with the left horse, a horse of the Don Steppes. He kept praising him enthusiastically. “How fine it must be galloping over the steppes on a steppe horse! Eh? isn’t it?” he said. He had imagined riding on a steppe horse as something wild and romantic, and it turned out nothing of the sort. But his simplicity, particularly in conjunction with his good looks, his amiable smile, and the grace of his movements, was very attractive. Either because his nature was sympathetic to Levin, or because Levin was trying to atone for his sins of the previous evening by seeing nothing but what was good in him, anyway he liked his society.
Васеньке чрезвычайно понравилась степная донская лошадь на левой пристяжке. Он всё восхищался ею: — Как хорошо верхом на степной лошади скакать по степи. А? Не правда ли?— говорил он. Что-то такое он представлял себе в езде на степной лошади дикое, поэтическое, из которого ничего не выходило; но наивность его, в особенности в соединении с его красотой, милою улыбкой и грацией движений, была очень привлекательна. Оттого ли, что натура его была симпатична Левину, или потому, что Левин старался в искупление вчерашнего греха найти в нем всё хорошее, Левину было приятно с ним.
After they had driven over two miles from home, Veslovsky all at once felt for a cigar and his pocketbook, and did not know whether he had lost them or left them on the table. In the pocketbook there were thirty-seven pounds, and so the matter could not be left in uncertainty.
Отъехав три версты, Весловский вдруг хватился сигар и бумажника и не знал, потерял ли их или оставил на столе. В бумажнике было триста семьдесят рублей, и потому нельзя было так оставить этого.
“Do you know what, Levin, I’ll gallop home on that left trace-horse. That will be splendid. Eh?” he said, preparing to get out.
— Знаете что, Левин, я на этой донской пристяжной проскачу домой. Это будет отлично. А? — говорил он, уже готовясь влезать.
“No, why should you?” answered Levin, calculating that Vassenka could hardly weigh less than seventeen stone. “I’ll send the coachman.”
— Нет, зачем же? — отвечал Левин, рассчитавший, что в Васеньке должно быть не менее шести пудов веса. — Я кучера пошлю.
The coachman rode back on the trace-horse, and Levin himself drove the remaining pair.
Кучер поехал на пристяжной, а Левин стал сам править парой.