“Well, now what’s our plan of campaign? Tell us all about it,” said Stepan Arkadyevitch.
— Ну, какой же наш маршрут? Расскажи-ка хорошенько, — сказал Степан Аркадьич.
“Our plan is this. Now we’re driving to Gvozdyov. In Gvozdyov there’s a grouse marsh on this side, and beyond Gvozdyov come some magnificent snipe marshes where there are grouse too. It’s hot now, and we’ll get there—it’s fifteen miles or so—towards evening and have some evening shooting; we’ll spend the night there and go on tomorrow to the bigger moors.”
— План следующий: теперь мы едем до Гвоздева. В Гвоздеве болото дупелиное по сю сторону, а за Гвоздевым идут чудные бекасиные болота, и дупеля бывают. Теперь жарко, и мы к вечеру (двадцать верст) приедем и возьмем вечернее поле; переночуем, а уже завтра в большие болота.
“And is there nothing on the way?”
— А дорогой разве ничего нет?
“Yes; but we’ll reserve ourselves; besides it’s hot. There are two nice little places, but I doubt there being anything to shoot.”
— Есть; но задержимся, и жарко. Есть славные два местечка, да едва ли есть что.
Levin would himself have liked to go into these little places, but they were near home; he could shoot them over any time, and they were only little places—there would hardly be room for three to shoot. And so, with some insincerity, he said that he doubted there being anything to shoot. When they reached a little marsh Levin would have driven by, but Stepan Arkadyevitch, with the experienced eye of a sportsman, at once detected reeds visible from the road.
Левину самому хотелось зайти в эти местечки, но местечки были от дома близкие, он всегда мог взять их, и местечки были маленькие, — троим негде стрелять. И потому он кривил душой, говоря, что едва ли есть что. Поравнявшись с маленьким болотцем, Левин хотел проехать мимо, но опытный охотничий глаз Степана Аркадьича тотчас же рассмотрел видную с дороги мочежину.
“Shan’t we try that?” he said, pointing to the little marsh.
— Не заедем ли? — сказал он, указывая на болотце.
“Levin, do, please! how delightful!” Vassenka Veslovsky began begging, and Levin could but consent.
— Левин, пожалуйста! как отлично! — стал просить Васенька Весловский, и Левин не мог не согласиться.
Before they had time to stop, the dogs had flown one before the other into the marsh.
Не успели они остановиться, как собаки, перегоняя одна другую, уже летели к болоту.
“Krak! Laska!...”
— Крак! Ласка!..
The dogs came back.
Собаки вернулись.
“There won’t be room for three. I’ll stay here,” said Levin, hoping they would find nothing but peewits, who had been startled by the dogs, and turning over in their flight, were plaintively wailing over the marsh.
— Втроем тесно будет. Я побуду здесь, — сказал Левин, надеясь, что они ничего не найдут, кроме чибисов, которые поднялись от собак и, перекачиваясь на лету, жалобно плакали над болотом.
“No! Come along, Levin, let’s go together!” Veslovsky called.
— Нет! Пойдемте, Левин, пойдем вместе! — звал Весловский.
“Really, there’s not room. Laska, back, Laska! You won’t want another dog, will you?”
— Право, тесно. Ласка, назад! Ласка! Ведь вам не нужно другой собаки?
Levin remained with the wagonette, and looked enviously at the sportsmen. They walked right across the marsh. Except little birds and peewits, of which Vassenka killed one, there was nothing in the marsh.
Левин остался у линейки и с завистью смотрел на охотников. Охотники прошли всё болотце. Кроме курочки и чибисов, из которых одного убил Васенька, ничего не было в болоте.
“Come, you see now that it was not that I grudged the marsh,” said Levin, “only it’s wasting time.”
— Ну вот видите, что я не жалел болота, — сказал Левин,— только время терять.
“Oh, no, it was jolly all the same. Did you see us?” said Vassenka Veslovsky, clambering awkwardly into the wagonette with his gun and his peewit in his hands. “How splendidly I shot this bird! Didn’t I? Well, shall we soon be getting to the real place?”
— Нет, всё-таки весело. Вы видели? — говорил Васенька Весловский, неловко влезая на катки с ружьем и чибисом в руках. — Как я славно убил этого! Не правда ли? Ну, скоро ли мы приедем на настоящее?
The horses started off suddenly, Levin knocked his head against the stock of someone’s gun, and there was the report of a shot. The gun did actually go off first, but that was how it seemed to Levin. It appeared that Vassenka Veslovsky had pulled only one trigger, and had left the other hammer still cocked. The charge flew into the ground without doing harm to anyone. Stepan Arkadyevitch shook his head and laughed reprovingly at Veslovsky. But Levin had not the heart to reprove him. In the first place, any reproach would have seemed to be called forth by the danger he had incurred and the bump that had come up on Levin’s forehead. And besides, Veslovsky was at first so naïvely distressed, and then laughed so good-humoredly and infectiously at their general dismay, that one could not but laugh with him.
Вдруг лошади рванулись, Левин ударился головой о ствол чьего-то ружья, и раздался выстрел. Выстрел, собственно, раздался прежде, но так показалось Левину. Дело было в том, что Васенька Весловский, спуская курки, жал одну гашетку, а придерживал другой курок. Заряд влетел в землю, никому не сделав вреда. Степан Аркадьич покачал головой и посмеялся укоризненно Весловскому. Но Левин не имел духа выговорить ему. Во-первых, всякий упрек показался бы вызванным миновавшею опасностью и шишкой, которая вскочила на лбу у Левина; а во-вторых, Весловский был так наивно огорчен сначала и потом так смеялся добродушно и увлекательно их общему переполоху, что нельзя было самому не смеяться.
When they reached the second marsh, which was fairly large, and would inevitably take some time to shoot over, Levin tried to persuade them to pass it by. But Veslovsky again overpersuaded him. Again, as the marsh was narrow, Levin, like a good host, remained with the carriage.
Когда они подъехали ко второму болоту, которое было довольно велико и должно было взять много времени, Левин уговаривал не выходить. Но Весловский опять упросил его. Опять, так как болото было узко, Левин, как гостеприимный хозяин, остался у экипажей.
Krak made straight for some clumps of sedge. Vassenka Veslovsky was the first to run after the dog. Before Stepan Arkadyevitch had time to come up, a grouse flew out. Veslovsky missed it and it flew into an unmown meadow. This grouse was left for Veslovsky to follow up. Krak found it again and pointed, and Veslovsky shot it and went back to the carriage. “Now you go and I’ll stay with the horses,” he said.
Прямо с прихода Крак потянул к кочкам. Васенька Весловский первый побежал за собакой. И не успел Степан Аркадьич подойти, как уж вылетел дупель. Весловский сделал промах, и дупель пересел в некошенный луг. Весловскому предоставлен был этот дупель. Крак опять нашел его, стал, и Весловский убил его и вернулся к экипажам. — Теперь идите вы, а я побуду с лошадьми, — сказал он.
Levin had begun to feel the pangs of a sportsman’s envy. He handed the reins to Veslovsky and walked into the marsh.
Левина начинала разбирать охотничья зависть. Он передал вожжи Весловскому и пошел в болото.
Laska, who had been plaintively whining and fretting against the injustice of her treatment, flew straight ahead to a hopeful place that Levin knew well, and that Krak had not yet come upon.
Ласка, уже давно жалобно визжавшая и жаловавшаяся на несправедливость, понеслась вперед прямо к надежному, знакомому Левину кочкарнику, в который не заходил Крак.
“Why don’t you stop her?” shouted Stepan Arkadyevitch.
— Что ж ты ее не остановишь? — крикнул Степан Аркадьич.
“She won’t scare them,” answered Levin, sympathizing with his bitch’s pleasure and hurrying after her.
— Она не спугнет, — отвечал Левин, радуясь на собаку и спеша за нею.
As she came nearer and nearer to the familiar breeding places there was more and more earnestness in Laska’s exploration. A little marsh bird did not divert her attention for more than an instant. She made one circuit round the clump of reeds, was beginning a second, and suddenly quivered with excitement and became motionless.
В поиске Ласки, чем ближе и ближе она подходила к знакомым кочкам, становилось больше и больше серьезности. Маленькая болотная птичка только на мгновенье развлекла ее. Она сделала один круг пред кочками, начала другой и вдруг вздрогнула и замерла.
“Come, come, Stiva!” shouted Levin, feeling his heart beginning to beat more violently; and all of a sudden, as though some sort of shutter had been drawn back from his straining ears, all sounds, confused but loud, began to beat on his hearing, losing all sense of distance. He heard the steps of Stepan Arkadyevitch, mistaking them for the tramp of the horses in the distance; he heard the brittle sound of the twigs on which he had trodden, taking this sound for the flying of a grouse. He heard too, not far behind him, a splashing in the water, which he could not explain to himself.
— Иди, иди, Стива! — крикнул Левин, чувствуя, как сердце у него начинает сильнее биться и как вдруг, как будто какая-то задвижка отодвинулась в его напряженном слухе, все звуки, потеряв меру расстояния, беспорядочно, но ярко стали поражать его. Он слышал шаги Степана Аркадьича, принимая их за дальний топот лошадей, слышал хрупкий звук оторвавшегося с кореньями угла кочки, на которую он наступил, принимая этот звук за полет дупеля. Слышал тоже сзади недалеко какое-то шлепанье по воде, в котором он не мог дать себе отчета.
Picking his steps, he moved up to the dog.
Выбирая место для ноги, он подвигался к собаке.
Not a grouse but a snipe flew up from beside the dog. Levin had lifted his gun, but at the very instant when he was taking aim, the sound of splashing grew louder, came closer, and was joined with the sound of Veslovsky’s voice, shouting something with strange loudness. Levin saw he had his gun pointed behind the snipe, but still he fired.
Не дупель, а бекас вырвался из-под собаки. Левин повел ружьем, но в то самое время как он целился, тот самый звук шлепанья по воде усилился, приблизился, и к нему присоединился голос Весловского, что-то странно громко кричавшего. Левин видел, что он берет ружьем сзади бекаса, но всё-таки выстрелил.
When he had made sure he had missed, Levin looked round and saw the horses and the wagonette not on the road but in the marsh.
Убедившись в том, что сделан промах, Левин оглянулся и увидал, что лошади с катками уже не на дороге, а в болоте.
Veslovsky, eager to see the shooting, had driven into the marsh, and got the horses stuck in the mud.
Весловский, желая видеть стрельбу, заехал в болото и увязил лошадей.
“Damn the fellow!” Levin said to himself, as he went back to the carriage that had sunk in the mire. “What did you drive in for?” he said to him dryly, and calling the coachman, he began pulling the horses out.
— И чорт его носит! — проговорил про себя Левин, возвращаясь к завязшему экипажу. — Зачем вы поехали? — сухо сказал он ему и, кликнув кучера, принялся выпрастывать лошадей.
Levin was vexed both at being hindered from shooting and at his horses getting stuck in the mud, and still more at the fact that neither Stepan Arkadyevitch nor Veslovsky helped him and the coachman to unharness the horses and get them out, since neither of them had the slightest notion of harnessing. Without vouchsafing a syllable in reply to Vassenka’s protestations that it had been quite dry there, Levin worked in silence with the coachman at extricating the horses. But then, as he got warm at the work and saw how assiduously Veslovsky was tugging at the wagonette by one of the mud-guards, so that he broke it indeed, Levin blamed himself for having under the influence of yesterday’s feelings been too cold to Veslovsky, and tried to be particularly genial so as to smooth over his chilliness. When everything had been put right, and the carriage had been brought back to the road, Levin had the lunch served.
Левину было досадно и то, что ему помешали стрелять, и то, что увязили его лошадей, и то, главное, что, для того чтобы выпростать лошадей, отпречь их, ни Степан Аркадьич, ни Весловский не помогали ему и кучеру, так как не имели ни тот, ни другой ни малейшего понятия, в чем состоит запряжка. Ни слова не отвечая Васеньке на его уверения, что тут было совсем сухо, Левин молча работал с кучером, чтобы выпростать лошадей. Но потом, разгоревшись работой и увидав, как старательно усердно Весловский тащил катки за крыло, так что даже отломил его, Левин упрекнул себя за то, что он под влиянием вчерашнего чувства был слишком холоден к Весловскому, и постарался особенною любезностью загладить свою сухость. Когда всё было приведено в порядок и экипажи выведены на дорогу, Левин велел достать завтрак.
“Bon appétit—bonne conscience! Ce poulet va tomber jusqu’au fond de mes bottes,” Vassenka, who had recovered his spirits, quoted the French saying as he finished his second chicken. “Well, now our troubles are over, now everything’s going to go well. Only, to atone for my sins, I’m bound to sit on the box. That’s so? eh? No, no! I’ll be your Automedon. You shall see how I’ll get you along,” he answered, not letting go the rein, when Levin begged him to let the coachman drive. “No, I must atone for my sins, and I’m very comfortable on the box.” And he drove.
— Bon appétit — bonne conscience! Ce poulet va tomber jusqu’au fond de mes bottes, — говорил французскую прибауточку опять повеселевший Васенька, доедая второго цыпленка. — Ну, теперь бедствия наши кончились; теперь пойдет всё благополучно. Только я за свою вину обязан сидеть на козлах. Не правда ли? А? Нет, нет, я Автомедон. Посмотрите, как я вас довезу! — отвечал он, не пуская вожжи, когда Левин просил его пустить кучера. — Нет, я должен свою вину искупить, и мне прекрасно на козлах. — И он поехал.
Levin was a little afraid he would exhaust the horses, especially the chestnut, whom he did not know how to hold in; but unconsciously he fell under the influence of his gaiety and listened to the songs he sang all the way on the box, or the descriptions and representations he gave of driving in the English fashion, four-in-hand; and it was in the very best of spirits that after lunch they drove to the Gvozdyov marsh.
Левин боялся немного, что он замучает лошадей, особенно и левого, рыжего, которого он не умел держать; но невольно он подчинялся его веселью, слушал романсы, которые Весловский, сидя на козлах, распевал всю дорогу, или рассказы и представления в лицах, как надо править по-английски four in hand; и они все после завтрака в самом веселом расположении духа доехали до Гвоздевского болота.