Vassenka drove the horses so smartly that they reached the marsh too early, while it was still hot.
Васенька так шибко гнал лошадей, что они приехали к болоту слишком рано, так что было еще жарко.
As they drew near this more important marsh, the chief aim of their expedition, Levin could not help considering how he could get rid of Vassenka and be free in his movements. Stepan Arkadyevitch evidently had the same desire, and on his face Levin saw the look of anxiety always present in a true sportsman when beginning shooting, together with a certain good-humored slyness peculiar to him.
Подъехав к серьезному болоту, главной цели поездки, Левин невольно подумывал о том, как бы ему избавиться от Васеньки и ходить без помехи. Степан Аркадьич, очевидно, желал того же, и на его лице Левин видел выражение озабоченности, которое всегда бывает у настоящего охотника пред началом охоты, и некоторой свойственной ему добродушной хитрости.
“How shall we go? It’s a splendid marsh, I see, and there are hawks,” said Stepan Arkadyevitch, pointing to two great birds hovering over the reeds. “Where there are hawks, there is sure to be game.”
— Как же мы пойдем? Болото отличное, я вижу, и ястребà, — сказал Степан Аркадьич, указывая на двух вившихся над осокой больших птиц. — Где ястребà, там наверное и дичь есть.
“Now, gentlemen,” said Levin, pulling up his boots and examining the lock of his gun with rather a gloomy expression, “do you see those reeds?” He pointed to an oasis of blackish green in the huge half-mown wet meadow that stretched along the right bank of the river. “The marsh begins here, straight in front of us, do you see—where it is greener? From here it runs to the right where the horses are; there are breeding places there, and grouse, and all round those reeds as far as that alder, and right up to the mill. Over there, do you see, where the pools are? That’s the best place. There I once shot seventeen snipe. We’ll separate with the dogs and go in different directions, and then meet over there at the mill.”
— Ну вот видите ли, господа, — сказал Левин, с несколько мрачным выражением подтягивая сапоги и осматривая пистоны на ружье. — Видите эту осоку? — Он указал на темневший черною зеленью островок в огромном, раскинувшемся по правую сторону реки, до половины скошенном мокром луге. — Болото начинается вот здесь, прямо пред нами, видите — где зеленее. Отсюда оно идет направо, где лошади ходят; там кочки, дупеля бывают; и кругом этой осоки вон до того ольшанника и до самой мельницы. Вон там, видишь, где залив. Это лучшее место. Там я раз семнадцать бекасов убил. Мы разойдемся с двумя собаками в разные стороны и там у мельницы сойдемся.
“Well, which shall go to left and which to right?” asked Stepan Arkadyevitch. “It’s wider to the right; you two go that way and I’ll take the left,” he said with apparent carelessness.
— Ну, кто ж направо, кто налево? — спросил Степан Аркадьич. — Направо шире, идите вы вдвоем, а я налево, — беззаботно как будто сказал он.
“Capital! we’ll make the bigger bag! Yes, come along, come along!” Vassenka exclaimed.
— Прекрасно! мы его обстреляем. Ну, пойдем, пойдем! — подхватил Васенька.
Levin could do nothing but agree, and they divided.
Левину нельзя было не согласиться, и они разошлись.
As soon as they entered the marsh, the two dogs began hunting about together and made towards the green, slime-covered pool. Levin knew Laska’s method, wary and indefinite; he knew the place too and expected a whole covey of snipe.
Только что они вошли в болото, обе собаки вместе заискали и потянули к ржавчине. Левин знал этот поиск Ласки, осторожный и неопределенный; он знал и место и ждал табунка бекасов.
“Veslovsky, beside me, walk beside me!” he said in a faint voice to his companion splashing in the water behind him. Levin could not help feeling an interest in the direction his gun was pointed, after that casual shot near the Kolpensky marsh.
— Весловский, рядом, рядом идите! — замирающим голосом проговорил он плескавшемуся сзади по воде товарищу, направление ружья которого после нечаянного выстрела на Колпенском болоте невольно интересовало Левина.
“Oh, I won’t get in your way, don’t trouble about me.”
— Нет, я вас не буду стеснять, вы обо мне не думайте.
But Levin could not help troubling, and recalled Kitty’s words at parting: “Mind you don’t shoot one another.” The dogs came nearer and nearer, passed each other, each pursuing its own scent. The expectation of snipe was so intense that to Levin the squelching sound of his own heel, as he drew it up out of the mire, seemed to be the call of a snipe, and he clutched and pressed the lock of his gun. “Bang! bang!” sounded almost in his ear. Vassenka had fired at a flock of ducks which was hovering over the marsh and flying at that moment towards the sportsmen, far out of range. Before Levin had time to look round, there was the whir of one snipe, another, a third, and some eight more rose one after another.
Но Левин невольно думал и вспоминал слова Кити, когда она отпускала его: «смотрите, не застрелите друг друга». Ближе и ближе подходили собаки, минуя одна другую, каждая ведя свою нить; ожидание бекаса было так сильно, что чмоканье своего каблука, вытаскиваемого изо ржавчины, представлялось Левину криком бекаса, и он схватывал и сжимал приклад ружья. Бац! бац! — раздалось у него над ухом. Это Васенька выстрелил в стадо уток, которые вились над болотом и далеко не в меру налетели в это время на охотников. Не успел Левин оглянуться, как чмокнул один бекас, другой, третий, и еще штук восемь поднялось один за другим.
Stepan Arkadyevitch hit one at the very moment when it was beginning its zigzag movements, and the snipe fell in a heap into the mud. Oblonsky aimed deliberately at another, still flying low in the reeds, and together with the report of the shot, that snipe too fell, and it could be seen fluttering out where the sedge had been cut, its unhurt wing showing white beneath.
Степан Аркадьич срезал одного в тот самый момент, как он собирался начать свои зигзаги, и бекас комочком упал в трясину. Облонский неторопливо повел за другим, еще низом летевшим к осоке, и вместе со звуком выстрела и этот бекас упал; и видно было, как он выпрыгивал из скошенной осоки, биясь уцелевшим белым снизу крылом.
Levin was not so lucky: he aimed at his first bird too low, and missed; he aimed at it again, just as it was rising, but at that instant another snipe flew up at his very feet, distracting him so that he missed again.
Левин не был так счастлив: он ударил первого бекаса слишком близко и промахнулся; повел зa ним, когда он уже стал подниматься, но в это время вылетел еще один из-под ног и развлек его, и он сделал другой промах.
While they were loading their guns, another snipe rose, and Veslovsky, who had had time to load again, sent two charges of small-shot into the water. Stepan Arkadyevitch picked up his snipe, and with sparkling eyes looked at Levin.
Покуда заряжали ружья, поднялся еще бекас, и Весловский, успевший зарядить другой раз, пустил по воде еще два заряда мелкой дроби. Степан Аркадьич подобрал своих бекасов и блестящими глазами взглянул на Левина.
“Well, now let us separate,” said Stepan Arkadyevitch, and limping on his left foot, holding his gun in readiness and whistling to his dog, he walked off in one direction. Levin and Veslovsky walked in the other.
— Ну, теперь расходимся, — сказал Степан Аркадьич и, прихрамывая на левую ногу и держа ружье наготове и посвистывая собаке, пошел в одну сторону. Левин с Весловским пошли в другую.
It always happened with Levin that when his first shots were a failure he got hot and out of temper, and shot badly the whole day. So it was that day. The snipe showed themselves in numbers. They kept flying up from just under the dogs, from under the sportsmen’s legs, and Levin might have retrieved his ill luck. But the more he shot, the more he felt disgraced in the eyes of Veslovsky, who kept popping away merrily and indiscriminately, killing nothing, and not in the slightest abashed by his ill success. Levin, in feverish haste, could not restrain himself, got more and more out of temper, and ended by shooting almost without a hope of hitting. Laska, indeed, seemed to understand this. She began looking more languidly, and gazed back at the sportsmen, as it were, with perplexity or reproach in her eyes. Shots followed shots in rapid succession. The smoke of the powder hung about the sportsmen, while in the great roomy net of the game bag there were only three light little snipe. And of these one had been killed by Veslovsky alone, and one by both of them together. Meanwhile from the other side of the marsh came the sound of Stepan Arkadyevitch’s shots, not frequent, but, as Levin fancied, well-directed, for almost after each they heard “Krak, Krak, apporte!”
С Левиным всегда бывало так, что, когда первые выстрелы были неудачны, он горячился, досадовал и стрелял целый день дурно. Так было и нынче. Бекасов оказалось очень много. Из-под собаки, из-под ног охотников беспрестанно вылетали бекасы, и Левин мог бы поправиться; но чем больше он стрелял, тем больше срамился пред Весловским, весело палившим в меру и не в меру, ничего не убивавшим и нисколько этим не смущавшимся. Левин торопился, не выдерживал, горячился всё больше и больше и дошел до того уже, что, стреляя, почти не надеялся, что убьет. Казалось, и Ласка понимала это. Она ленивее стала искать и точно с недоумением или укоризною оглядывалась на охотников. Выстрелы следовали за выстрелами. Пороховой дым стоял вокруг охотников, а в большой, просторной сетке ягдташа были только три легонькие, маленькие бекаса. И то один из них был убит Весловским и один общий. Между тем по другой стороне болота слышались не частые, но, как Левину казалось, значительные выстрелы Степана Аркадьича, причем почти за каждым слышалось: «Крак, Крак, апорт!»
This excited Levin still more. The snipe were floating continually in the air over the reeds. Their whirring wings close to the earth, and their harsh cries high in the air, could be heard on all sides; the snipe that had risen first and flown up into the air, settled again before the sportsmen. Instead of two hawks there were now dozens of them hovering with shrill cries over the marsh.
Это еще более волновало Левина. Бекасы не переставая вились в воэдухе над осокой. Чмоканье по земле и карканье в вышине не умолкая были слышны со всех сторон; поднятые прежде и носившиеся в воздухе бекасы садились пред охотниками. Вместо двух ястребов теперь десятки их с писком вились над болотом.
After walking through the larger half of the marsh, Levin and Veslovsky reached the place where the peasants’ mowing-grass was divided into long strips reaching to the reeds, marked off in one place by the trampled grass, in another by a path mown through it. Half of these strips had already been mown.
Пройдя большую половину болота, Левин с Весловским добрались до того места, по которому длинными полосками, упирающимися в осоку, был разделен мужицкий покос, отмеченный где протоптанными полосками, где прокошенным рядком. Половина из этих полос была уже скошена.
Though there was not so much hope of finding birds in the uncut part as the cut part, Levin had promised Stepan Arkadyevitch to meet him, and so he walked on with his companion through the cut and uncut patches.
Хотя по нескошенному было мало надежды найти столько же, сколько по скошенному, Левин обещал Степану Аркадьичу сойтись с ним и пошел со своим спутником дальше по прокошенным и непрокошенным полосам.
“Hi, sportsmen!” shouted one of a group of peasants, sitting on an unharnessed cart; “come and have some lunch with us! Have a drop of wine!”
— Ей, охотники! — прокричал им один из мужиков, сидевших у отпряженной телеги, — иди с нами полудновать! Вино пить!
Levin looked round.
Левин оглянулся.
“Come along, it’s all right!” shouted a good-humored-looking bearded peasant with a red face, showing his white teeth in a grin, and holding up a greenish bottle that flashed in the sunlight.
— Иди, ничаво! — прокричал с красным лицом веселый бородатый мужик, осклабляя белые зубы и поднимая зеленоватый, блестящий на солнце штоф.
“Qu’est-ce qu’ils disent?” asked Veslovsky.
— Qu’est ce qu’ils disent? — спросил Весловский.
“They invite you to have some vodka. Most likely they’ve been dividing the meadow into lots. I should have some,” said Levin, not without some guile, hoping Veslovsky would be tempted by the vodka, and would go away to them.
— Зовут водку пить. Они, верно, лугà делили. Я бы выпил, — не без хитрости сказал Левин, надеясь, что Весловский соблазнится водкой и уйдет к ним.
“Why do they offer it?”
— Зачем же они угощают?
“Oh, they’re merry-making. Really, you should join them. You would be interested.” “Allons, c’est curieux.”
— Так, веселятся. Право, подойдите к ним. Вам интересно. — Allons, c’est curieux.
“You go, you go, you’ll find the way to the mill!” cried Levin, and looking round he perceived with satisfaction that Veslovsky, bent and stumbling with weariness, holding his gun out at arm’s length, was making his way out of the marsh towards the peasants.
— Идите, идите, вы найдете дорогу на мельницу! — крикнул Левин и, оглянувшись, с удовольствием увидел, что Весловский, нагнувшись и спотыкаясь усталыми ногами и держа ружье в вытянутой руке, выбирался из болота к мужикам.
“You come too!” the peasants shouted to Levin. “Never fear! You taste our cake!”
— Иди и ты! — кричал мужик на Левина. — Нябось! Закусишь пирожка!
Levin felt a strong inclination to drink a little vodka and to eat some bread. He was exhausted, and felt it a great effort to drag his staggering legs out of the mire, and for a minute he hesitated. But Laska was setting. And immediately all his weariness vanished, and he walked lightly through the swamp towards the dog. A snipe flew up at his feet; he fired and killed it. Laska still pointed.—“Fetch it!” Another bird flew up close to the dog. Levin fired. But it was an unlucky day for him; he missed it, and when he went to look for the one he had shot, he could not find that either. He wandered all about the reeds, but Laska did not believe he had shot it, and when he sent her to find it, she pretended to hunt for it, but did not really. And in the absence of Vassenka, on whom Levin threw the blame of his failure, things went no better. There were plenty of snipe still, but Levin made one miss after another.
Левину сильно хотелось выпить водки и съесть кусок хлеба. Он ослабел и чувствовал, что насилу выдирает заплетающиеся ноги из трясины, и он на минуту был в сомненьи. Но собака стала. И тотчас вся усталость исчезла, и он легко пошел по трясине к собаке. Из-под ног его вылетел бекас; он ударил и убил, — собака продолжала стоять. «Пиль!» Из-под собаки поднялся другой. Левин выстрелил. Но день был несчастный; он промахнулся, и когда пошел искать убитого, то не нашел и его. Он излазил всю осоку, но Ласка не верила, что он убил, и, когда он посылал ее искать, притворялась, что ищет, но не искала. И без Васеньки, которого Левин упрекал в своей неудаче, дело не поправилось. Бекасов было много и тут, но Левин делал промах за промахом.
The slanting rays of the sun were still hot; his clothes, soaked through with perspiration, stuck to his body; his left boot full of water weighed heavily on his leg and squeaked at every step; the sweat ran in drops down his powder-grimed face, his mouth was full of the bitter taste, his nose of the smell of powder and stagnant water, his ears were ringing with the incessant whir of the snipe; he could not touch the stock of his gun, it was so hot; his heart beat with short, rapid throbs; his hands shook with excitement, and his weary legs stumbled and staggered over the hillocks and in the swamp, but still he walked on and still he shot. At last, after a disgraceful miss, he flung his gun and his hat on the ground.
Косые лучи солнца были еще жарки; платье, насквозь промокшее от пота, липло к телу; левый сапог, полный воды, был тяжел и чмокал; по испачканному пороховым осадком лицу каплями скатывался пот; во рту была горечь, в носу запах пороха и ржавчины, в ушах неперестающее чмоканье бекасов; до стволов нельзя было дотронуться, так они разгорелись; сердце стучало быстро и коротко; руки тряслись от волнения, и усталые ноги спотыкались и переплетались по кочкам и трясине; но он всё ходил и стрелял. Наконец, сделав постыдный промах, он бросил наземь ружье и шляпу.
“No, I must control myself,” he said to himself. Picking up his gun and his hat, he called Laska, and went out of the swamp. When he got on to dry ground he sat down, pulled off his boot and emptied it, then walked to the marsh, drank some stagnant-tasting water, moistened his burning hot gun, and washed his face and hands. Feeling refreshed, he went back to the spot where a snipe had settled, firmly resolved to keep cool.
«Нет, надо опомниться!» сказал он себе. Он поднял ружье и шляпу, подозвал к ногам Ласку и вышел из болота. Выйдя на сухое, он сел на кочку, разулся, вылил воду из сапога, потом подошел к болоту, напился со ржавым вкусом воды, намочил разгоревшиеся стволы и обмыл себе лицо и руки. Освежившись, он двинулся опять к тому месту, куда пересел бекас, с твердым намерением не горячиться.
He tried to be calm, but it was the same again. His finger pressed the cock before he had taken a good aim at the bird. It got worse and worse.
Он хотел быть спокойным, но было то же. Палец его прижимал гашетку прежде, чем он брал на цель птицу. Всё шло хуже и хуже.
He had only five birds in his game-bag when he walked out of the marsh towards the alders where he was to rejoin Stepan Arkadyevitch.
У него было только пять штук в ягдташе, когда он вышел из болота к ольшаннику, где должен был сойтись со Степаном Аркадьичем.
Before he caught sight of Stepan Arkadyevitch he saw his dog. Krak darted out from behind the twisted root of an alder, black all over with the stinking mire of the marsh, and with the air of a conqueror sniffed at Laska. Behind Krak there came into view in the shade of the alder tree the shapely figure of Stepan Arkadyevitch. He came to meet him, red and perspiring, with unbuttoned neckband, still limping in the same way.
Прежде чем увидать Степана Аркадьича, он увидал его собаку. Из-под вывороченного корня ольхи выскочил Крак, весь черный от вонючей болотной тины, и с видом победителя обнюхался с Лаской. За Краком показалась в тени ольх и статная фигура Степана Аркадьича. Он шел навстречу красный, распотевший, с расстегнутым воротом, всё так же прихрамывая.
“Well? You have been popping away!” he said, smiling good-humoredly.
— Ну, что? Вы палили много! — сказал он, весело улыбаясь.
“How have you got on?” queried Levin. But there was no need to ask, for he had already seen the full game bag.
— А ты? — спросил Левин. Но спрашивать было не нужно, потому что он уже видел полный ягдташ.
“Oh, pretty fair.”
— Да ничего.
He had fourteen birds.
У него было четырнадцать штук.
“A splendid marsh! I’ve no doubt Veslovsky got in your way. It’s awkward too, shooting with one dog,” said Stepan Arkadyevitch, to soften his triumph.
— Славное болото! Тебе, верно, Весловский мешал. Двум с одною собакой неловко, — сказал Степан Аркадьич, смягчая свое торжество.