The sportsman’s saying, that if the first beast or the first bird is not missed, the day will be lucky, turned out correct.
Охотничья примета, что если не упущен первый зверь и первая птица, то поле будет счастливо, оказалась справедливою.
At ten o’clock Levin, weary, hungry, and happy after a tramp of twenty miles, returned to his night’s lodging with nineteen head of fine game and one duck, which he tied to his belt, as it would not go into the game bag. His companions had long been awake, and had had time to get hungry and have breakfast.
Усталый, голодный, счастливый, Левин в десятом часу утра, исходив верст тридцать, с девятнадцатью штуками красной дичи и одною уткой, которую он привязал за пояс, так как она уже не влезала в ягдташ, вернулся на квартиру. Товарищи его уж давно проснулись и успели проголодаться и позавтракать.
“Wait a bit, wait a bit, I know there are nineteen,” said Levin, counting a second time over the grouse and snipe, that looked so much less important now, bent and dry and bloodstained, with heads crooked aside, than they did when they were flying.
— Постойте, постойте, я знаю, что девятнадцать, — говорил Левин, пересчитывая во второй раз неимеющих того значительного вида, какой они имели, когда вылетали, скрючившихся и ссохшихся, с запекшеюся кровью, со свернутыми на бок головками, дупелей и бекасов.
The number was verified, and Stepan Arkadyevitch’s envy pleased Levin. He was pleased too on returning to find the man sent by Kitty with a note was already there.
Счет был верен, и зависть Степана Аркадьича была приятна Левину. Приятно ему было еще то, что, вернувшись на квартиру, он застал уже приехавшего посланного от Кити с запиской.
“I am perfectly well and happy. If you were uneasy about me, you can feel easier than ever. I’ve a new bodyguard, Marya Vlasyevna,”—this was the midwife, a new and important personage in Levin’s domestic life. “She has come to have a look at me. She found me perfectly well, and we have kept her till you are back. All are happy and well, and please, don’t be in a hurry to come back, but, if the sport is good, stay another day.”
«Я совсем здорова и весела. Если ты за меня боишься, то можешь быть еще более спокоен, чем прежде. У меня новый телохранитель, Марья Власьевна (это была акушерка, новое, важное лицо в семейной жизни Левина). Она приехала меня проведать. Нашла меня совершенно здоровою, и мы оставили ее до твоего приезда. Все веселы, здоровы, и ты, пожалуйста, не торопись, а если охота хороша, останься еще день».
These two pleasures, his lucky shooting and the letter from his wife, were so great that two slightly disagreeable incidents passed lightly over Levin. One was that the chestnut trace horse, who had been unmistakably overworked on the previous day, was off his feed and out of sorts. The coachman said he was “Overdriven yesterday, Konstantin Dmitrievitch. Yes, indeed! driven ten miles with no sense!”
Эти две радости, счастливая охота и записка от жены, были так велики, что две случившиеся после этого маленькие неприятности прошли для Левина легко. Одна состояла в том, что рыжая пристяжная, очевидно переработавшая вчера, не ела корма и была скучна. Кучер говорил, что она надорвана. — Вчера загнали, Константин Дмитрич, — говорил он. — Как же, десять верст не путем гнали!
The other unpleasant incident, which for the first minute destroyed his good humor, though later he laughed at it a great deal, was to find that of all the provisions Kitty had provided in such abundance that one would have thought there was enough for a week, nothing was left. On his way back, tired and hungry from shooting, Levin had so distinct a vision of meat-pies that as he approached the hut he seemed to smell and taste them, as Laska had smelt the game, and he immediately told Philip to give him some. It appeared that there were no pies left, nor even any chicken.
Другая неприятность, расстроившая в первую минуту его хорошее расположение духа, но над которою он после много смеялся, состояла в том, что из всей провизии, отпущенной Кити в таком изобилии, что, казалось, нельзя было ее доесть в неделю, ничего не осталось. Возвращаясь усталый и голодный с охоты, Левин так определенно мечтал о пирожках, что, подходя к квартире, он уже слышал запах и вкус их во рту, как Ласка чуяла дичь, и тотчас велел Филиппу подать себе. Оказалось, что не только пирожков, но и цыплят уже не было.
“Well, this fellow’s appetite!” said Stepan Arkadyevitch, laughing and pointing at Vassenka Veslovsky. “I never suffer from loss of appetite, but he’s really marvelous!...”
— Ну уж аппетит! — сказал Степан Аркадьич смеясь, указывая на Васеньку Весловского. — Я не страдаю недостатком аппетита, но это удивительно...
“Well, it can’t be helped,” said Levin, looking gloomily at Veslovsky. “Well, Philip, give me some beef, then.”
— Ну, что ж делать! — сказал Левин, мрачно глядя на Весловского. — Филипп, так говядины дай.
“The beef’s been eaten, and the bones given to the dogs,” answered Philip.
— Говядину скушали, я кость собакам отдал, — отвечал Филипп.
Levin was so hurt that he said, in a tone of vexation, “You might have left me something!” and he felt ready to cry.
Левину было так обидно, что он с досадой сказал: — Хоть бы чего-нибудь мне оставили! — и ему захотелось плакать.
“Then put away the game,” he said in a shaking voice to Philip, trying not to look at Vassenka, “and cover them with some nettles. And you might at least ask for some milk for me.”
— Так выпотроши же дичь, — сказал он дрожащим голосом Филиппу, стараясь не смотреть на Васеньку, — и наложи крапивы. А мне спроси хоть молока.
But when he had drunk some milk, he felt ashamed immediately at having shown his annoyance to a stranger, and he began to laugh at his hungry mortification.
Уже потом, когда он наелся молока, ему стало совестно за то, что он высказал досаду чужому человеку, и он стал смеяться над своим голодным озлоблением.
In the evening they went shooting again, and Veslovsky had several successful shots, and in the night they drove home.
Вечером еще сделали поле, в которое и Весловский убил несколько штук, и в ночь вернулись домой.
Their homeward journey was as lively as their drive out had been. Veslovsky sang songs and related with enjoyment his adventures with the peasants, who had regaled him with vodka, and said to him, “Excuse our homely ways,” and his night’s adventures with kiss-in-the-ring and the servant-girl and the peasant, who had asked him was he married, and on learning that he was not, said to him, “Well, mind you don’t run after other men’s wives—you’d better get one of your own.” These words had particularly amused Veslovsky.
Обратный путь был так же весел, как и путь туда. Весловский то пел, то вспоминал с наслаждением свои похождения у мужиков, угостивших его водкой и сказавших ему: «не обсудись»; то свои ночные похождения с орешками и дворовою девушкой и мужиком, который спрашивал его, женат ли он, и, узнав, что он не женат, сказал ему: «А ты на чужих жен не зарься, а пуще всего домогайся, как бы свою завести». Эти слова особенно смешили Весловского.
“Altogether, I’ve enjoyed our outing awfully. And you, Levin?”
— Вообще я ужасно доволен нашею поездкой. А вы, Левин?
“I have, very much,” Levin said quite sincerely. It was particularly delightful to him to have got rid of the hostility he had been feeling towards Vassenka Veslovsky at home, and to feel instead the most friendly disposition to him.
— Я очень доволен, — искренно говорил Левин, которому особенно радостно было не только не чувствовать той враждебности, которую он испытал дома к Васеньке Весловскому, но, напротив, чувствовать к нему самое дружеское расположение.