Next day at ten o’clock Levin, who had already gone his rounds, knocked at the room where Vassenka had been put for the night.
На другой день, в 10 часов, Левин, обходив уже хозяйство, постучался в комнату, где ночевал Васенька.
“Entrez!” Veslovsky called to him. “Excuse me, I’ve only just finished my ablutions,” he said, smiling, standing before him in his underclothes only.
— Entrez, прокричал ему Весловский. — Вы меня извините, я еще только мои ablutions кончил, — сказал он улыбаясь, стоя пред ним в одном белье.
“Don’t mind me, please.” Levin sat down in the window. “Have you slept well?”
— Не стесняйтесь, пожалуйста. — Левин присел к окну. — Вы хорошо спали?
“Like the dead. What sort of day is it for shooting?”
— Как убитый. А день какой нынче для охоты?
“What will you take, tea or coffee?”
— Вы что пьете, чай или кофе?
“Neither. I’ll wait till lunch. I’m really ashamed. I suppose the ladies are down? A walk now would be capital. You show me your horses.”
— Ни то, ни другое. Я завтракаю. Мне, право, совестно. Дамы, я думаю, уже встали? Пройтись теперь отлично. Вы мне покажите лошадей.
After walking about the garden, visiting the stable, and even doing some gymnastic exercises together on the parallel bars, Levin returned to the house with his guest, and went with him into the drawing-room.
Пройдясь по саду, побывав на конюшне и даже поделав вместе гимнастику на баррах, Левин вернулся с своим гостем домой и вошел с ним в гостиную.
“We had splendid shooting, and so many delightful experiences!” said Veslovsky, going up to Kitty, who was sitting at the samovar. “What a pity ladies are cut off from these delights!”
— Прекрасно поохотились и сколько впечатлений! — сказал Весловский подходя к Кити, которая сидела за самоваром. — Как жалко, что дамы лишены этих удовольствий!
“Well, I suppose he must say something to the lady of the house,” Levin said to himself. Again he fancied something in the smile, in the all-conquering air with which their guest addressed Kitty....
«Ну, что же, надо же ему как-нибудь говорить с хозяйкой дома», сказал себе Левин. Ему опять что-то показалось в улыбке, в том победительном выражении, с которым гость обратился к Кити...
The princess, sitting on the other side of the table with Marya Vlasyevna and Stepan Arkadyevitch, called Levin to her side, and began to talk to him about moving to Moscow for Kitty’s confinement, and getting ready rooms for them. Just as Levin had disliked all the trivial preparations for his wedding, as derogatory to the grandeur of the event, now he felt still more offensive the preparations for the approaching birth, the date of which they reckoned, it seemed, on their fingers. He tried to turn a deaf ear to these discussions of the best patterns of long clothes for the coming baby; tried to turn away and avoid seeing the mysterious, endless strips of knitting, the triangles of linen, and so on, to which Dolly attached special importance. The birth of a son (he was certain it would be a son) which was promised him, but which he still could not believe in—so marvelous it seemed—presented itself to his mind, on one hand, as a happiness so immense, and therefore so incredible; on the other, as an event so mysterious, that this assumption of a definite knowledge of what would be, and consequent preparation for it, as for something ordinary that did happen to people, jarred on him as confusing and humiliating.
Княгиня, сидевшая с другой стороны стола с Марьей Власьевной и Степаном Аркадьичем, подозвала к себе Левина и завела с ним разговор о переезде в Москву для родов Кити и приготовлении квартиры. Для Левина, как при свадьбе были неприятны всякие приготовления, оскорбляющие своим ничтожеством величие совершающегося, так еще более оскорбительны казались приготовления для будущих родов, время которых как-то высчитывали по пальцам. Он старался всё время не слышать этих разговоров о способе пеленания будущего ребенка, старался отворачиваться и не видеть каких-то таинственных бесконечных вязаных полос, каких-то полотняных треугольничков, которым приписывала особенную важность Долли, и т. п. Событие рождения сына (он был уверен, что будет сын), которое ему обещали, но в которое он всё-таки не мог верить, — так оно казалось необыкновенно, — представлялось ему с одной стороны столь огромным и потому невозможным счастьем, с другой стороны — столь таинственным событием, что это воображаемое знание того, что будет, и вследствие того приготовление как к чему-то обыкновенному, людьми же производимому, казалось ему возмутительно и унизительно.
But the princess did not understand his feelings, and put down his reluctance to think and talk about it to carelessness and indifference, and so she gave him no peace. She had commissioned Stepan Arkadyevitch to look at a flat, and now she called Levin up. “I know nothing about it, princess. Do as you think fit,” he said.
Но княгиня не понимала его чувств и объясняла его неохоту думать и говорить про это легкомыслием и равнодушием, а потому не давала ему покоя. Она поручала Степану Аркадьичу посмотреть квартиру и теперь подозвала к себе Левина. — Я ничего не знаю, княгиня. Делайте, как хотите, — говорил он.
“You must decide when you will move.”
— Надо решить, когда вы переедете.
“I really don’t know. I know millions of children are born away from Moscow, and doctors ... why....”
— Я, право, не знаю. Я знаю, что родятся детей миллионы без Москвы и докторов... отчего же...
“But if so....”
— Да если так...
“Oh, no, as Kitty wishes.”
— Да нет, как Кити хочет.
“We can’t talk to Kitty about it! Do you want me to frighten her? Why, this spring Natalia Golitzina died from having an ignorant doctor.”
— С Кити нельзя про это говорить! Что ж ты хочешь, чтоб я напугала ее? Вот нынче весной Натали Голицына умерла от дурного акушера.
“I will do just what you say,” he said gloomily.
— Как вы скажете, так я и сделаю, — сказал он мрачно.
The princess began talking to him, but he did not hear her. Though the conversation with the princess had indeed jarred upon him, he was gloomy, not on account of that conversation, but from what he saw at the samovar.
Княгиня начала говорить ему, но он не слушал ее. Хотя разговор с княгиней и расстраивал его, он сделался мрачен не от этого разговора, но от того, что он видел у самовара.
“No, it’s impossible,” he thought, glancing now and then at Vassenka bending over Kitty, telling her something with his charming smile, and at her, flushed and disturbed.
«Нет, это невозможно», думал он, изредка взглядывая на перегнувшегося к Кити Васеньку, с своею красивою улыбкой говорившего ей что-то, и на нее, красневшую и взволнованную.
There was something not nice in Vassenka’s attitude, in his eyes, in his smile. Levin even saw something not nice in Kitty’s attitude and look. And again the light died away in his eyes. Again, as before, all of a sudden, without the slightest transition, he felt cast down from a pinnacle of happiness, peace, and dignity, into an abyss of despair, rage, and humiliation. Again everything and everyone had become hateful to him.
Было нечистое что-то в позе Васеньки, в его взгляде, в его улыбке. Левин видел даже что-то нечистое и в позе и во взгляде Кити. И опять свет померк в его глазах. Опять, как вчера, вдруг, без малейшего перехода, он почувствовал себя сброшенным с высота счастья, спокойствия, достоинства в бездну отчаяния, злобы и унижения. Опять все и всё стали противны ему.
“You do just as you think best, princess,” he said again, looking round.
— Так и сделайте, княгиня, как хотите, — сказал он, опять оглядываясь.
“Heavy is the cap of Monomach,” Stepan Arkadyevitch said playfully, hinting, evidently, not simply at the princess’s conversation, but at the cause of Levin’s agitation, which he had noticed. “How late you are today, Dolly!”
— Тяжела шапка Мономаха! — сказал ему шутя Степан Аркадьич, намекая, очевидно, не на один разговор с княгиней, а на причину волнения Левина, которое он заметил. — Как ты нынче поздно, Долли!
Everyone got up to greet Darya Alexandrovna. Vassenka only rose for an instant, and with the lack of courtesy to ladies characteristic of the modern young man, he scarcely bowed, and resumed his conversation again, laughing at something.
Все встали встретить Дарью Александровну. Васенька встал на минуту и со свойственным новым молодым людям отсутствием вежливости к дамам чуть поклонился и опять продолжал разговор, засмеявшись чему-то.
“I’ve been worried about Masha. She did not sleep well, and is dreadfully tiresome today,” said Dolly.
— Меня замучала Маша. Она дурно спала и капризна нынче ужасно, — сказала Долли.
The conversation Vassenka had started with Kitty was running on the same lines as on the previous evening, discussing Anna, and whether love is to be put higher than worldly considerations. Kitty disliked the conversation, and she was disturbed both by the subject and the tone in which it was conducted, and also by the knowledge of the effect it would have on her husband. But she was too simple and innocent to know how to cut short this conversation, or even to conceal the superficial pleasure afforded her by the young man’s very obvious admiration. She wanted to stop it, but she did not know what to do. Whatever she did she knew would be observed by her husband, and the worst interpretation put on it. And, in fact, when she asked Dolly what was wrong with Masha, and Vassenka, waiting till this uninteresting conversation was over, began to gaze indifferently at Dolly, the question struck Levin as an unnatural and disgusting piece of hypocrisy.
Разговор, затеянный Васенькой с Кити, шел опять о вчерашнем, об Анне и о том, может ли любовь стать выше условий света. Кити неприятен был этот разговор, и он волновал ее и самим содержанием, и тем тоном, которым он был веден, и в особенности тем, что она знала уж, как это подействует на мужа. Но она слишком была проста и невинна, чтоб уметь прекратить этот разговор, и даже для того, чтобы скрыть то внешнее удовольствие, которое доставляло ей очевидное внимание этого молодого человека. Она хотела прекратить этот разговор, но она не знала, что ей сделать. Всё, что бы она ни сделала, она знала, будет замечено мужем, и всё перетолковано в дурную сторону. И действительно, когда она спросила у Долли, что с Машей, и Васенька, ожидая, когда кончится этот скучный для него разговор, принялся равнодушно смотреть на Долли, этот вопрос показался Левину ненатуральною, отвратительною хитростью.
“What do you say, shall we go and look for mushrooms today?” said Dolly.
— Что же, поедем нынче за грибами? — сказала Долли.
“By all means, please, and I shall come too,” said Kitty, and she blushed. She wanted from politeness to ask Vassenka whether he would come, and she did not ask him. “Where are you going, Kostya?” she asked her husband with a guilty face, as he passed by her with a resolute step. This guilty air confirmed all his suspicions.
— Поедемте, пожалуйста, и я поеду, — сказала Кити и покраснела. Она хотела спросить Васеньку из учтивости, поедет ли он, и не спросила. — Ты куда, Костя? — спросила она с виноватым видом у мужа, когда он решительным шагом проходил мимо нее. Это виноватое выражение подтвердило все его сомнения.
“The mechanician came when I was away; I haven’t seen him yet,” he said, not looking at her.
— Без меня приехал машинист, я еще не видал его, — сказал он, не глядя на нее.
He went downstairs, but before he had time to leave his study he heard his wife’s familiar footsteps running with reckless speed to him.
Он сошел вниз, но не успел еще выйти из кабинета, как услыхал знакомые шаги жены, неосторожно быстро идущей к нему.
“What do you want?” he said to her shortly. “We are busy.”
— Что ты? — сказал он ей сухо. — Мы заняты.
“I beg your pardon,” she said to the German mechanician; “I want a few words with my husband.”
— Извините меня, — обратилась она к машинисту-Немцу, — мне несколько слов сказать мужу.
The German would have left the room, but Levin said to him:
Немец хотел уйти, но Левин сказал ему:
“Don’t disturb yourself.”
— Не беспокойтесь.
“The train is at three?” queried the German. “I mustn’t be late.”
— Поезд в три? — спросил Немец, — как бы не опоздать.
Levin did not answer him, but walked out himself with his wife.
Левин не ответил ему и сам вышел с женой.
“Well, what have you to say to me?” he said to her in French.
— Ну, что вы мне имеете сказать? — проговорил он по-французски.
He did not look her in the face, and did not care to see that she in her condition was trembling all over, and had a piteous, crushed look.
Он не смотрел на ее лицо и не хотел видеть, что она, в ее положении, дрожала всем лицом и имела жалкий, уничтоженный вид.
“I ... I want to say that we can’t go on like this; that this is misery....” she said.
— Я... я хочу сказать, что так нельзя жить, что это мученье... — проговорила она.
“The servants are here at the sideboard,” he said angrily; “don’t make a scene.”
— Люди тут в буфете, — сказал он сердито, — не делайте сцен.
“Well, let’s go in here!”
— Ну, пойдем сюда!
They were standing in the passage. Kitty would have gone into the next room, but there the English governess was giving Tanya a lesson.
Они стояли в проходной комнате. Кити хотела войти в соседнюю. Но там Англичанка учила Таню.
“Well, come into the garden.”
— Ну, пойдем в сад!
In the garden they came upon a peasant weeding the path. And no longer considering that the peasant could see her tear-stained and his agitated face, that they looked like people fleeing from some disaster, they went on with rapid steps, feeling that they must speak out and clear up misunderstandings, must be alone together, and so get rid of the misery they were both feeling.
В саду они наткнулись на мужика, чистившего дорожку. И уже не думая о том, что мужик видит ее заплаканное, а его взволнованное лицо, не думая о том, что они имеют вид людей, убегающих от какого-то несчастья, они быстрыми шагами шли вперед, чувствуя, что им надо высказаться и разубедить друг друга, побыть одним вместе и избавиться этим от того мучения, которое оба испытывали.
“We can’t go on like this! It’s misery! I am wretched; you are wretched. What for?” she said, when they had at last reached a solitary garden seat at a turn in the lime tree avenue.
— Так нельзя жить! Это мученье! Я страдаю, ты страдаешь. За что? — сказала она, когда они добрались наконец до уединенной лавочки на углу липовой аллеи.
“But tell me one thing: was there in his tone anything unseemly, not nice, humiliatingly horrible?” he said, standing before her again in the same position with his clenched fists on his chest, as he had stood before her that night.
— Но ты одно скажи мне: было в его тоне неприличное, нечистое, унизительно-ужасное? — говорил он, становясь пред ней опять в ту же позу, с кулаками пред грудью, как он тогда ночью стоял пред ней.
“Yes,” she said in a shaking voice; “but, Kostya, surely you see I’m not to blame? All the morning I’ve been trying to take a tone ... but such people.... Why did he come? How happy we were!” she said, breathless with the sobs that shook her.
— Было, — сказала она дрожащим голосом. — Но, Костя, ты не видишь разве, что не я виновата? Я с утра хотела такой тон взять, но эти люди... Зачем он приехал? Как мы счастливы были! — говорила она, задыхаясь от рыданий, которые поднимали всё ее пополневшее тело.
Although nothing had been pursuing them, and there was nothing to run away from, and they could not possibly have found anything very delightful on that garden seat, the gardener saw with astonishment that they passed him on their way home with comforted and radiant faces.
Садовник с удивлением видел, несмотря на то, что ничего не гналось зa ними, и что бежать не от чего было, и что ничего они особенно радостного не могли найти на лавочке, — садовник видел, что они вернулись домой мимо него с успокоенными, сияющими лицами.