“Here’s Dolly for you, princess, you were so anxious to see her,” said Anna, coming out with Darya Alexandrovna onto the stone terrace where Princess Varvara was sitting in the shade at an embroidery frame, working at a cover for Count Alexey Kirillovitch’s easy chair. “She says she doesn’t want anything before dinner, but please order some lunch for her, and I’ll go and look for Alexey and bring them all in.”
— Ну вот вам и Долли, княжна, вы так хотели ее видеть,— сказала Анна, вместе с Дарьей Александровной выходя на большую каменную террасу, на которой в тени, за пяльцами, вышивая кресло для графа Алексея Кирилловича, сидела княжна Варвара. — Она говорит, что ничего не хочет до обеда, но вы велите подать завтракать, а я пойду сыщу Алексея и приведу их всех.
Princess Varvara gave Dolly a cordial and rather patronizing reception, and began at once explaining to her that she was living with Anna because she had always cared more for her than her sister Katerina Pavlovna, the aunt that had brought Anna up, and that now, when everyone had abandoned Anna, she thought it her duty to help her in this most difficult period of transition.
Княжна Варвара ласково и несколько покровительственно приняла Долли и тотчас же начала объяснять ей, что она поселилась у Анны потому, что всегда любила ее больше, чем ее сестра, Катерина Павловна, та самая, которая воспитывала Анну, и что теперь, когда все бросили Анну, она считала своим долгом помочь ей в этом переходном, самом тяжелом периоде.
“Her husband will give her a divorce, and then I shall go back to my solitude; but now I can be of use, and I am doing my duty, however difficult it may be for me—not like some other people. And how sweet it is of you, how right of you to have come! They live like the best of married couples; it’s for God to judge them, not for us. And didn’t Biryuzovsky and Madame Avenieva ... and Sam Nikandrov, and Vassiliev and Madame Mamonova, and Liza Neptunova.... Did no one say anything about them? And it has ended by their being received by everyone. And then, c’est un intérieur si joli, si comme il faut. Tout-à-fait à l’anglaise. On se réunit le matin au breakfast, et puis on se sépare. Everyone does as he pleases till dinner time. Dinner at seven o’clock. Stiva did very rightly to send you. He needs their support. You know that through his mother and brother he can do anything. And then they do so much good. He didn’t tell you about his hospital? Ce sera admirable—everything from Paris.”
— Муж даст ей развод, и тогда я опять уеду в свое уединение, а теперь я могу быть полезна и исполню свой долг, как мне это ни тяжело, не так как другие. — И как ты мила, как хорошо сделала, что приехала! Они живут совершенно как самые лучшие супруги; их будет судить Бог, а не мы. А разве Бирюзовский и Авеньева... А сам Никандров, а Васильев с Мамоновой, а Лиза Нептунова... Ведь никто же ничего не говорил? И кончилось тем, что все их принимали. — И потом, c’est un intérieur si joli, si comme il faut. Tout-à-fait à l’anglaise. On se réunit le matin au breakfast et puis on se sépare. Всякий делает что хочет до обеда. Обед в 7 часов. Стива очень хорошо сделал, что прислал тебя. Ему надо держаться их. Ты знаешь, он через свою мать и брата всё может сделать. Потом они делают много добра. Он не говорил тебе про свою больницу? Се sera admirable, — всё из Парижа.
Their conversation was interrupted by Anna, who had found the men of the party in the billiard room, and returned with them to the terrace. There was still a long time before the dinner-hour, it was exquisite weather, and so several different methods of spending the next two hours were proposed. There were very many methods of passing the time at Vozdvizhenskoe, and these were all unlike those in use at Pokrovskoe.
Разговор их был прерван Анной, нашедшею общество мужчин в бильярдной и с ними вместе возвращавшеюся на террасу. До обеда еще оставалось много времени, погода была прекрасная, и потому было предложено несколько различных способов провести эти остающиеся два часа. Способов проводить время было очень много в Воздвиженском, и все были не те, какие употреблялись в Покровском.
“Une partie de lawn-tennis,” Veslovsky proposed, with his handsome smile. “We’ll be partners again, Anna Arkadyevna.”
— Une partie de lawn tennis, — улыбаясь своею красивою улыбкой, предложил Весловский. — Мы опять с вами, Анна Аркадьевна.
“No, it’s too hot; better stroll about the garden and have a row in the boat, show Darya Alexandrovna the river banks.” Vronsky proposed.
— Нет, жарко; лучше пройти по саду и в лодке прокатиться, показать Дарье Александровне берега, — предложил Вронский.
“I agree to anything,” said Sviazhsky.
— Я на всё согласен, — сказал Свияжский.
“I imagine that what Dolly would like best would be a stroll—wouldn’t you? And then the boat, perhaps,” said Anna.
— Я думаю, что Долли приятнее всего пройтись, неправда ли? А потом уже в лодке, — сказала Анна.
So it was decided. Veslovsky and Tushkevitch went off to the bathing place, promising to get the boat ready and to wait there for them.
Так и было решено. Весловский и Тушкевич пошли в купальню и там обещали приготовить лодку и подождать.
They walked along the path in two couples, Anna with Sviazhsky, and Dolly with Vronsky. Dolly was a little embarrassed and anxious in the new surroundings in which she found herself. Abstractly, theoretically, she did not merely justify, she positively approved of Anna’s conduct. As is indeed not unfrequent with women of unimpeachable virtue, weary of the monotony of respectable existence, at a distance she not only excused illicit love, she positively envied it. Besides, she loved Anna with all her heart. But seeing Anna in actual life among these strangers, with this fashionable tone that was so new to Darya Alexandrovna, she felt ill at ease. What she disliked particularly was seeing Princess Varvara ready to overlook everything for the sake of the comforts she enjoyed.
Двумя парами пошли по дорожке, Анна с Свияжским и Долли с Вронским. Долли была несколько смущена и озабочена тою совершенно новою для нее средой, в которой она очутилась. Отвлеченно, теоретически, она не только оправдывала, но даже одобряла поступок Анны. Как вообще нередко безукоризненно нравственные женщины, уставшие от однообразия нравственной жизни, она издалека не только извиняла преступную любовь, но даже завидовала ей. Кроме того, она сердцем любила Анну. Но в действительности, увидав ее в среде этих чуждых для нее людей, с их новым для Дарьи Александровны хорошим тоном, ей было неловко. В особенности неприятно ей было видеть княжну Варвару, всё прощавшую им за те удобства, которыми она пользовалась.
As a general principle, abstractly, Dolly approved of Anna’s action; but to see the man for whose sake her action had been taken was disagreeable to her. Moreover, she had never liked Vronsky. She thought him very proud, and saw nothing in him of which he could be proud except his wealth. But against her own will, here in his own house, he overawed her more than ever, and she could not be at ease with him. She felt with him the same feeling she had had with the maid about her dressing jacket. Just as with the maid she had felt not exactly ashamed, but embarrassed at her darns, so she felt with him not exactly ashamed, but embarrassed at herself.
Вообще, отвлеченно, Долли одобряла поступок Анны, но видеть того человека, для которого был сделан этот поступок, было ей неприятно. Кроме того, Вронский никогда не нравился ей. Она считала его очень гордым и не видела в нем ничего такого, чем он мог бы гордиться, кроме богатства. Но, против своей воли, он здесь, у себя дома, еще более импонировал ей, чем прежде, и она не могла быть с ним свободна. Она испытывала с ним чувство подобное тому, которое она испытывала с горничной за кофточку. Как пред горничной ей было не то что стыдно, а неловко за заплатки, так и с ним ей было постоянно не то что стыдно, а неловко за самое себя.
Dolly was ill at ease, and tried to find a subject of conversation. Even though she supposed that, through his pride, praise of his house and garden would be sure to be disagreeable to him, she did all the same tell him how much she liked his house.
Долли чувствовала себя смущенною и искала предмета разговора. Хотя она и считала, что с его гордостью ему должны быть неприятны похвалы его дома и сада, она, не находя другого предмета разговора, всё-таки сказала ему, что ей очень понравился его дом.
“Yes, it’s a very fine building, and in the good old-fashioned style,” he said.
— Да, это очень красивое строение и в хорошем, старинном стиле, — сказал он.
“I like so much the court in front of the steps. Was that always so?”
— Мне очень понравился двор пред крыльцом. Это было так?
“Oh, no!” he said, and his face beamed with pleasure. “If you could only have seen that court last spring!”
— О, нет! — сказал он, и лицо его просияло от удовольствия. — Если бы вы видели этот двор нынче весной!
And he began, at first rather diffidently, but more and more carried away by the subject as he went on, to draw her attention to the various details of the decoration of his house and garden. It was evident that, having devoted a great deal of trouble to improve and beautify his home, Vronsky felt a need to show off the improvements to a new person, and was genuinely delighted at Darya Alexandrovna’s praise.
И он стал, сначала осторожно, а потом более и более увлекаясь, обращать ее внимание на разные подробности украшения дома и сада. Видно было, что, посвятив много труда на улучшение и украшение своей усадьбы, Вронский чувствовал необходимость похвастаться ими пред новым лицом и от души радовался похвалам Дарьи Александровны.
“If you would care to look at the hospital, and are not tired, indeed, it’s not far. Shall we go?” he said, glancing into her face to convince himself that she was not bored. “Are you coming, Anna?” he turned to her.
— Если вы хотите взглянуть на больницу и не устали, то это недалеко. Пойдемте, — сказал он, заглянув ей в лицо, чтоб убедиться, что ей точно было не скучно. — Ты пойдешь, Анна? — обратился он к ней.
“We will come, won’t we?” she said, addressing Sviazhsky. “Mais il ne faut pas laisser le pauvre Veslovsky et Tushkevitch se morfondre là dans le bateau. We must send and tell them.” “Yes, this is a monument he is setting up here,” said Anna, turning to Dolly with that sly smile of comprehension with which she had previously talked about the hospital.
— Мы пойдем. Не правда ли? — обратилась она к Свияжскому. — Mais il ne faut pas laisser le pauvre Весловский et Тушкевич se morfondre là dans le bateau. Надо послать им сказать. — Да, это памятник, который он оставит здесь, — сказала Анна, обращаясь к Долли с тою же хитрою, знающею улыбкой, с которою она прежде говорила о больнице.
“Oh, it’s a work of real importance!” said Sviazhsky. But to show he was not trying to ingratiate himself with Vronsky, he promptly added some slightly critical remarks. “I wonder, though, count,” he said, “that while you do so much for the health of the peasants, you take so little interest in the schools.”
— О, капитальное дело! — сказал Свияжский. Но, чтобы не показаться поддакивающим Вронскому, он тотчас же прибавил слегка осудительное замечание. — Я удивляюсь однако, граф, — сказал он, — как вы, так много делая в санитарном отношении для народа, так равнодушны к школам.
“C’est devenu tellement commun les écoles,” said Vronsky. “You understand it’s not on that account, but it just happens so, my interest has been diverted elsewhere. This way then to the hospital,” he said to Darya Alexandrovna, pointing to a turning out of the avenue.
— C’est devenu tellement commun les écoles, — сказал Вронский. — Вы понимаете, не от этого, но так, я увлекся. Так сюда надо в больницу, — обратился он к Дарье Александровне, указывая на боковой выход из аллеи.
The ladies put up their parasols and turned into the side path. After going down several turnings, and going through a little gate, Darya Alexandrovna saw standing on rising ground before her a large pretentious-looking red building, almost finished. The iron roof, which was not yet painted, shone with dazzling brightness in the sunshine. Beside the finished building another had been begun, surrounded by scaffolding. Workmen in aprons, standing on scaffolds, were laying bricks, pouring mortar out of vats, and smoothing it with trowels.
Дамы раскрыли зонтики и вышли на боковую дорожку. Пройдя несколько поворотов и выйдя из калитки, Дарья Александровна увидала пред собой на высоком месте большое, красное, затейливой формы, уже почти оконченное строение. Еще не окрашенная железная крыша ослепительно блестела на ярком солнце. Подле оконченного строения выкладывалось другое, окруженное лесами, и рабочие в фартуках на подмостках клали кирпичи и заливали из шаек кладку и равняли правилами.
“How quickly work gets done with you!” said Sviazhsky. “When I was here last time the roof was not on.”
— Как быстро идет у вас работа! — сказал Свияжский. — Когда я был в последний раз, еще крыши не было.
“By the autumn it will all be ready. Inside almost everything is done,” said Anna.
— К осени будет всё готово. Внутри уж почти всё отделано, — сказала Анна.
“And what’s this new building?”
— А это что же новое?
“That’s the house for the doctor and the dispensary,” answered Vronsky, seeing the architect in a short jacket coming towards him; and excusing himself to the ladies, he went to meet him.
— Это помещение для доктора и аптеки, — отвечал Вронский, увидав подходившего к нему в коротком пальто архитектора, и, извинившись перед дамами, пошел ему навстречу.
Going round a hole where the workmen were slaking lime, he stood still with the architect and began talking rather warmly.
Обойдя творило, из которого рабочие набирали известку, он остановился с архитектором и что-то горячо стал говорить.
“The front is still too low,” he said to Anna, who had asked what was the matter.
— Фронтон всё выходит ниже, — ответил он Анне, которая спросила, в чем дело.
“I said the foundation ought to be raised,” said Anna.
— Я говорила, что надо было фундамент поднять, — сказала Анна.
“Yes, of course it would have been much better, Anna Arkadyevna,” said the architect, “but now it’s too late.”
— Да, разумеется, лучше бы было, Анна Аркадьевна, — сказал архитектор, — да уж упущено.
“Yes, I take a great interest in it,” Anna answered Sviazhsky, who was expressing his surprise at her knowledge of architecture. “This new building ought to have been in harmony with the hospital. It was an afterthought, and was begun without a plan.”
— Да, я очень интересуюсь этим, — отвечала Анна Свияжскому, выразившему удивление к ее знаниям по архитектуре. —Надо, чтобы новое строение соответствовало больнице. А оно придумано после и начато без плана.
Vronsky, having finished his talk with the architect, joined the ladies, and led them inside the hospital.
Окончив разговор с архитектором, Вронский присоединился к дамам и повел их внутрь больницы.
Although they were still at work on the cornices outside and were painting on the ground floor, upstairs almost all the rooms were finished. Going up the broad cast-iron staircase to the landing, they walked into the first large room. The walls were stuccoed to look like marble, the huge plate-glass windows were already in, only the parquet floor was not yet finished, and the carpenters, who were planing a block of it, left their work, taking off the bands that fastened their hair, to greet the gentry.
Несмотря на то, что снаружи еще доделывали карнизы и в нижнем этаже красили, в верхнем уже почти всё было отделано. Пройдя по широкой чугунной лестнице на площадку, они вошли в первую большую комнату. Стены были оштукатурены под мрамор, огромные цельные окна были уже вставлены, только паркетный пол был еще не кончен, и столяры, строгавшие поднятый квадрат, оставили работу, чтобы, сняв тесемки, придерживавшие их волоса, поздороваться с господами.
“This is the reception room,” said Vronsky. “Here there will be a desk, tables, and benches, and nothing more.”
— Это приемная, — сказал Вронский. — Здесь будет пюпитр, стол, шкаф и больше ничего.
“This way; let us go in here. Don’t go near the window,” said Anna, trying the paint to see if it were dry. “Alexey, the paint’s dry already,” she added.
— Сюда, здесь пройдемте. Не подходи к окну, — сказала Анна, пробуя, высохла ли краска. — Алексей, краска уже высохла, — прибавила она.
From the reception room they went into the corridor. Here Vronsky showed them the mechanism for ventilation on a novel system. Then he showed them marble baths, and beds with extraordinary springs. Then he showed them the wards one after another, the storeroom, the linen room, then the heating stove of a new pattern, then the trolleys, which would make no noise as they carried everything needed along the corridors, and many other things. Sviazhsky, as a connoisseur in the latest mechanical improvements, appreciated everything fully. Dolly simply wondered at all she had not seen before, and, anxious to understand it all, made minute inquiries about everything, which gave Vronsky great satisfaction.
Из приемной они прошли в коридор. Здесь Вронский показал им устроенную вентиляцию новой системы. Потом он показал ванны мраморные, постели с необыкновенными пружинами. Потом показал одну за другою палаты, кладовую, комнату для белья, потом печи нового устройства, потом тачки такие, которые не будут производить шума, подвозя по коридору нужные вещи, и много другого. Свияжский оценивал всё, как человек, знающий все новые усовершенствования. Долли просто удивлялась невиданному ею до сих пор и, желая всё понять, обо всем подробно спрашивала, что доставляло очевидное удовольствие Вронскому.
“Yes, I imagine that this will be the solitary example of a properly fitted hospital in Russia,” said Sviazhsky.
— Да, я думаю, что это будет в России единственная вполне правильно устроенная больница, — сказал Свияжский.
“And won’t you have a lying-in ward?” asked Dolly. “That’s so much needed in the country. I have often....”
— А не будет у вас родильного отделения? — спросила Долли. — Это так нужно в деревне. Я часто...
In spite of his usual courtesy, Vronsky interrupted her.
Несмотря на свою учтивость, Вронский перебил ее.
“This is not a lying-in home, but a hospital for the sick, and is intended for all diseases, except infectious complaints,” he said. “Ah! look at this,” and he rolled up to Darya Alexandrovna an invalid chair that had just been ordered for the convalescents. “Look.” He sat down in the chair and began moving it. “The patient can’t walk—still too weak, perhaps, or something wrong with his legs, but he must have air, and he moves, rolls himself along....”
— Это не родильный дом, но больница, и назначается для всех болезней, кроме заразительных, — сказал он. — А вот это взгляните... — и он подкатил к Дарье Александровне вновь выписанное кресло для выздоравливающих. — Вы посмотрите.— Он сел в кресло и стал двигать его. — Он не может ходить, слаб еще или болезнь ног, но ему нужен воздух, и он ездит, катается...
Darya Alexandrovna was interested by everything. She liked everything very much, but most of all she liked Vronsky himself with his natural, simple-hearted eagerness. “Yes, he’s a very nice, good man,” she thought several times, not hearing what he said, but looking at him and penetrating into his expression, while she mentally put herself in Anna’s place. She liked him so much just now with his eager interest that she saw how Anna could be in love with him.
Дарья Александровна всем интересовалась, всё ей очень нравилось, но более всего ей нравился сам Вронский с этим натуральным наивным увлечением. «Да, это очень милый, хороший человек», думала она иногда, не слушая его, а глядя на него и вникая в его выражение и мысленно переносясь в Анну. Он так ей нравился теперь в своем оживлении, что она понимала, как Анна могла влюбиться в него.