“No, I think the princess is tired, and horses don’t interest her,” Vronsky said to Anna, who wanted to go on to the stables, where Sviazhsky wished to see the new stallion. “You go on, while I escort the princess home, and we’ll have a little talk,” he said, “if you would like that?” he added, turning to her.
— Нет, я думаю, княгиня устала, и лошади ее не интересуют, — сказал Вронский Анне, предложившей пройти до конного завода, где Свияжский хотел видеть нового жеребца. — Вы подите, а я провожу княгиню домой, и мы поговорим, — сказал он, — если вам приятно, — обратился он к ней.
“I know nothing about horses, and I shall be delighted,” answered Darya Alexandrovna, rather astonished.
— В лошадях я ничего не понимаю, и я очень рада, — сказала несколько удивленная Дарья Александровна.
She saw by Vronsky’s face that he wanted something from her. She was not mistaken. As soon as they had passed through the little gate back into the garden, he looked in the direction Anna had taken, and having made sure that she could neither hear nor see them, he began:
Она видела по лицу Вронского, что ему чего-то нужно было от нее. Она не ошиблась. Как только они вошли через калитку опять в сад, он посмотрел в ту сторону, куда пошла Анна, и, убедившись, что она не может ни слышать, ни видеть их, начал:
“You guess that I have something I want to say to you,” he said, looking at her with laughing eyes. “I am not wrong in believing you to be a friend of Anna’s.” He took off his hat, and taking out his handkerchief, wiped his head, which was growing bald.
— Вы угадали, что мне хотелось поговорить с вами? — сказал он, смеющимися глазами глядя на нее. — Я не ошибаюсь, что вы друг Анны. — Он снял шляпу и, достав платок, отер им свою плешивевшую голову.
Darya Alexandrovna made no answer, and merely stared at him with dismay. When she was left alone with him, she suddenly felt afraid; his laughing eyes and stern expression scared her.
Дарья Александровна ничего не ответила и только испуганно поглядела на него. Когда она осталась с ним наедине, ей вдруг сделалось страшно: смеющиеся глаза и строгое выражение лица пугали ее.
The most diverse suppositions as to what he was about to speak of to her flashed into her brain. “He is going to beg me to come to stay with them with the children, and I shall have to refuse; or to create a set that will receive Anna in Moscow.... Or isn’t it Vassenka Veslovsky and his relations with Anna? Or perhaps about Kitty, that he feels he was to blame?” All her conjectures were unpleasant, but she did not guess what he really wanted to talk about to her.
Самые разнообразные предположения того, о чем он сбирается говорить с нею, промелькнули у нее в голове: «он станет просить меня переехать к ним гостить с детьми, и я должна буду отказать ему; или о том, чтобы я в Москве составила круг для Анны... Или не о Васеньке ли Весловском и его отношениях к Анне? А может быть, о Кити, о том, что он чувствует себя виноватым?» Она предвидела всё только неприятное, но не угадала того, о чем он хотел говорить с ней.
“You have so much influence with Anna, she is so fond of you,” he said; “do help me.”
— Вы имеете такое влияние на Анну, она так любит вас, — сказал он, — помогите мне.
Darya Alexandrovna looked with timid inquiry into his energetic face, which under the lime-trees was continually being lighted up in patches by the sunshine, and then passing into complete shadow again. She waited for him to say more, but he walked in silence beside her, scratching with his cane in the gravel.
Дарья Александровна вопросительно-робко смотрела на его энергическое лицо, которое то всё, то местами выходило на просвет солнца в тени лип, то опять омрачалась тенью, и ожидала того, что он скажет дальше; но он, цепляя тростью за щебень, молча шел подле нее.
“You have come to see us, you, the only woman of Anna’s former friends—I don’t count Princess Varvara—but I know that you have done this not because you regard our position as normal, but because, understanding all the difficulty of the position, you still love her and want to be a help to her. Have I understood you rightly?” he asked, looking round at her.
— Если вы приехали к нам, вы, единственная женщина из прежних друзей Анны — я не считаю княжну Варвару, — то я понимаю, что вы сделали это не потому, что вы считаете наше положение нормальным, но потому, что вы, понимая всю тяжесть этого положения, всё так же любите ее и хотите помочь ей. Так ли я вас понял? — спросил он, оглянувшись на нее.
“Oh, yes,” answered Darya Alexandrovna, putting down her sunshade, “but....”
— О, да, — складывая зонтик, ответила Дарья Александровна, — но...
“No,” he broke in, and unconsciously, oblivious of the awkward position into which he was putting his companion, he stopped abruptly, so that she had to stop short too. “No one feels more deeply and intensely than I do all the difficulty of Anna’s position; and that you may well understand, if you do me the honor of supposing I have any heart. I am to blame for that position, and that is why I feel it.”
— Нет, — перебил он и невольно, забывшись, что он этим ставит в неловкое положение свою собеседницу, остановился, так что и она должна была остановиться. — Никто больше и сильнее меня не чувствует всей тяжести положения Анны. И это понятно, если вы делаете мне честь считать меня за человека, имеющего сердце. Я причиной этого положения, и потому я чувствую его.
“I understand,” said Darya Alexandrovna, involuntarily admiring the sincerity and firmness with which he said this. “But just because you feel yourself responsible, you exaggerate it, I am afraid,” she said. “Her position in the world is difficult, I can well understand.”
— Я понимаю, — сказала Дарья Александровна, невольно любуясь им, как он искренно и твердо сказал это. — Но именно потому, что вы себя чувствуете причиной, вы преувеличиваете, я боюсь, — сказала она. — Положение ее тяжело в свете, я понимаю.
“In the world it is hell!” he brought out quickly, frowning darkly. “You can’t imagine moral sufferings greater than what she went through in Petersburg in that fortnight ... and I beg you to believe it.”
— В свете это ад! — мрачно нахмурившись, быстро проговорил он. — Нельзя представить себе моральных мучений хуже тех, которые она пережила в Петербурге в две недели... и я прошу вас верить этому.
“Yes, but here, so long as neither Anna ... nor you miss society....”
— Да, но здесь, до тех пор, пока ни Анна... ни вы не чувствуете нужды в свете...
“Society!” he said contemptuously, “how could I miss society?”
— Свет! — с презрением сказал он. — Какую я могу иметь нужду в свете?
“So far—and it may be so always—you are happy and at peace. I see in Anna that she is happy, perfectly happy, she has had time to tell me so much already,” said Darya Alexandrovna, smiling; and involuntarily, as she said this, at the same moment a doubt entered her mind whether Anna really were happy.
— До тех пор — а это может быть всегда — вы счастливы и спокойны. Я вижу по Анне, что она счастлива, совершенно счастлива, она успела уже сообщить мне, — сказала Дарья Александровна улыбаясь; и невольно, говоря это, она теперь усумнилась в том, действительно ли Анна счастлива.
But Vronsky, it appeared, had no doubts on that score.
Но Вронский, казалось, не сомневался в этом.
“Yes, yes,” he said, “I know that she has revived after all her sufferings; she is happy. She is happy in the present. But I?... I am afraid of what is before us ... I beg your pardon, you would like to walk on?”
— Да, да, — сказал он. — Я знаю, что она ожила после всех ее страданий; она счастлива. Она счастлива настоящим. Но я?.. я боюсь того, что ожидает нас... Виноват, вы хотите итти?
“No, I don’t mind.”
— Нет, всё равно.
“Well, then, let us sit here.”
— Ну, так сядемте здесь.
Darya Alexandrovna sat down on a garden seat in a corner of the avenue. He stood up facing her.
Дарья Александровна села на садовую скамейку в углу аллеи. Он остановился пред ней.
“I see that she is happy,” he repeated, and the doubt whether she were happy sank more deeply into Darya Alexandrovna’s mind. “But can it last? Whether we have acted rightly or wrongly is another question, but the die is cast,” he said, passing from Russian to French, “and we are bound together for life. We are united by all the ties of love that we hold most sacred. We have a child, we may have other children. But the law and all the conditions of our position are such that thousands of complications arise which she does not see and does not want to see. And that one can well understand. But I can’t help seeing them. My daughter is by law not my daughter, but Karenin’s. I cannot bear this falsity!” he said, with a vigorous gesture of refusal, and he looked with gloomy inquiry towards Darya Alexandrovna.
— Я вижу, что она счастлива, — повторил он, и сомнение в том, счастлива ли она, еще сильнее поразило Дарью Александровну. — Но может ли это так продолжаться? Хорошо ли, дурно ли мы поступили, это другой вопрос; но жребий брошен, — сказал он, переходя с русского на французский язык, — и мы связаны на всю жизнь. Мы соединены самыми святыми для нас узами любви. У нас есть ребенок, у нас могут быть еще дети. Но закон и все условия нашего положения таковы, что являются тысячи компликаций, которых она теперь, отдыхая душой после всех страданий и испытаний, не видит и не хочет видеть. И это понятно. Но я не могу не видеть. Моя дочь по закону — не моя дочь, а Каренина. Я не хочу этого обмана! — сказал он с энергическим жестом отрицания и мрачно-вопросительно посмотрел на Дарью Александровну.
She made no answer, but simply gazed at him. He went on:
Она ничего не отвечала и только смотрела на него. Он продолжал.
“One day a son may be born, my son, and he will be legally a Karenin; he will not be the heir of my name nor of my property, and however happy we may be in our home life and however many children we may have, there will be no real tie between us. They will be Karenins. You can understand the bitterness and horror of this position! I have tried to speak of this to Anna. It irritates her. She does not understand, and to her I cannot speak plainly of all this. Now look at another side. I am happy, happy in her love, but I must have occupation. I have found occupation, and am proud of what I am doing and consider it nobler than the pursuits of my former companions at court and in the army. And most certainly I would not change the work I am doing for theirs. I am working here, settled in my own place, and I am happy and contented, and we need nothing more to make us happy. I love my work here. Ce n’est pas un pis-aller, on the contrary....”
— И завтра родится сын, мой сын, и он по закону — Каренин, он не наследник ни моего имени, ни моего состояния, и как бы мы счастливы ни были в семье, и сколько бы у нас ни было детей, между мною и ими нет связи. Они Каренины. Вы поймите тягость и ужас этого положения! Я пробовал говорить про это Анне. Это раздражает ее. Она не понимает, и я не могу ей высказать всё. Теперь посмотрите с другой стороны. Я счастлив ее любовью, но я должен иметь занятия. Я нашел это занятие, и горжусь этим занятием, и считаю его более благородным, чем занятия моих бывших товарищей при дворе и по службе. И уже, без сомнения, не променяю этого дела на их дело. Я работаю здесь, сидя на месте, и я счастлив, доволен, и нам ничего более не нужно для счастья. Я люблю эту деятельность. Cela n’est pas un pis-aller, напротив...
Darya Alexandrovna noticed that at this point in his explanation he grew confused, and she did not quite understand this digression, but she felt that having once begun to speak of matters near his heart, of which he could not speak to Anna, he was now making a clean breast of everything, and that the question of his pursuits in the country fell into the same category of matters near his heart, as the question of his relations with Anna.
Дарья Александровна заметила, что в этом месте своего объяснения он путал, и не понимала хорошенько этого отступления, но чувствовала, что, раз начав говорить о своих задушевных отношениях, о которых он не мог говорить с Анной, он теперь высказывал всё и что вопрос о его деятельности в деревне находился в том же отделе задушевных мыслей, как и вопрос о его отношениях к Анне.
“Well, I will go on,” he said, collecting himself. “The great thing is that as I work I want to have a conviction that what I am doing will not die with me, that I shall have heirs to come after me,—and this I have not. Conceive the position of a man who knows that his children, the children of the woman he loves, will not be his, but will belong to someone who hates them and cares nothing about them! It is awful!”
— Итак, я продолжаю, — сказал он, очнувшись. — Главное же то, что работая, необходимо иметь убеждение, что делаемое не умрет со мною, что у меня будут наследники, — а этого у меня нет. Представьте себе положение человека, который знает вперед, что дети его и любимой им женщины не будут его, а чьи-то, кого-то того, кто их ненавидит и знать не хочет. Ведь это ужасно!
He paused, evidently much moved.
Он замолчал, очевидно в сильном волнении.
“Yes, indeed, I see that. But what can Anna do?” queried Darya Alexandrovna.
— Да, разумеется, я это понимаю. Но что же может Анна? — спросила Дарья Александровна.
“Yes, that brings me to the object of my conversation,” he said, calming himself with an effort. “Anna can, it depends on her.... Even to petition the Tsar for legitimization, a divorce is essential. And that depends on Anna. Her husband agreed to a divorce—at that time your husband had arranged it completely. And now, I know, he would not refuse it. It is only a matter of writing to him. He said plainly at that time that if she expressed the desire, he would not refuse. Of course,” he said gloomily, “it is one of those Pharisaical cruelties of which only such heartless men are capable. He knows what agony any recollection of him must give her, and knowing her, he must have a letter from her. I can understand that it is agony to her. But the matter is of such importance, that one must passer par-dessus toutes ces finesses de sentiment. Il y va du bonheur et de l’existence d’Anne et de ses enfants. I won’t speak of myself, though it’s hard for me, very hard,” he said, with an expression as though he were threatening someone for its being hard for him. “And so it is, princess, that I am shamelessly clutching at you as an anchor of salvation. Help me to persuade her to write to him and ask for a divorce.”
— Да, это приводит меня к цели моего разговора, — сказал он, с усилием успокоиваясь. — Анна может, это зависит от нее... Даже для того, чтобы просить Государя об усыновлении, необходим развод. А это зависит от Анны. Муж ее согласен был на развод — тогда ваш муж совсем было устроил это. И теперь, я знаю, он не отказал бы. Стоило бы только написать ему. Он прямо отвечал тогда, что если она выразит желание, он не откажет. Разумеется, — сказал он мрачно, — это одна из этих фарисейских жестокостей, на которые способны только эти люди без сердца. Он знает, какого мучения ей стоит всякое воспоминание о нем, и, зная ее, требует от нее письма. Я понимаю, что ей мучительно. Но причины так важны, что надо passer pardessus toutes ces finesses de sentiment. Il y va du bonheur et de l’existence d’Anne et de ses enfants. Я о себе не говорю, хотя мне тяжело, очень тяжело, — сказал он с выражением угрозы кому-то за то, что ему было тяжело. — Так вот, княгиня, я за вас бессовестно хватаюсь, как за якорь спасения. Помогите мне уговорить ее писать ему и требовать развода!
“Yes, of course,” Darya Alexandrovna said dreamily, as she vividly recalled her last interview with Alexey Alexandrovitch. “Yes, of course,” she repeated with decision, thinking of Anna.
— Да, разумеется, — задумчиво сказала Дарья Александровна, вспомнив живо свое последнее свидание с Алексеем Александровичем. — Да, разумеется, — повторила она решительно, вспомнив Анну.
“Use your influence with her, make her write. I don’t like—I’m almost unable to speak about this to her.”
— Употребите ваше влияние на нее, сделайте, чтоб она написала. Я не хочу и почти не могу говорить с нею про это.
“Very well, I will talk to her. But how is it she does not think of it herself?” said Darya Alexandrovna, and for some reason she suddenly at that point recalled Anna’s strange new habit of half-closing her eyes. And she remembered that Anna drooped her eyelids just when the deeper questions of life were touched upon. “Just as though she half-shut her eyes to her own life, so as not to see everything,” thought Dolly. “Yes, indeed, for my own sake and for hers I will talk to her,” Dolly said in reply to his look of gratitude.
— Хорошо, я поговорю. Но как же она сама не думает? — сказала Дарья Александровна, вдруг почему-то при этом вспоминая странную новую привычку Анны щуриться. И ей вспомнилось, что Анна щурилась, именно когда дело касалось задушевных сторон жизни. «Точно она на свою жизнь щурится, чтобы не всё видеть», подумала Долли. — Непременно, я для себя и для нее буду говорить с ней, — отвечала Дарья Александровна на его выражение благодарности.
They got up and walked to the house.
Они встали и пошли к дому.