When Anna found Dolly at home before her, she looked intently in her eyes, as though questioning her about the talk she had had with Vronsky, but she made no inquiry in words.
Застав Долли уже вернувшеюся, Анна внимательно посмотрела ей в глаза, как бы спрашивая о том разговоре, который она имела с Вронским, но не спросила словами.
“I believe it’s dinner time,” she said. “We’ve not seen each other at all yet. I am reckoning on the evening. Now I want to go and dress. I expect you do too; we all got splashed at the buildings.”
— Кажется, уж пора к обеду, — сказала она. — Совсем мы не видались еще. Я рассчитываю на вечер. Теперь надо итти одеваться. Я думаю, и ты тоже. Мы все испачкались на постройке.
Dolly went to her room and she felt amused. To change her dress was impossible, for she had already put on her best dress. But in order to signify in some way her preparation for dinner, she asked the maid to brush her dress, changed her cuffs and tie, and put some lace on her head.
Долли пошла в свою комнату, и ей стало смешно. Одеваться ей не во что было, потому что она уже надела свое лучшее платье; но, чтоб ознаменовать чем-нибудь свое приготовление к обеду, она попросила горничную обчистить ей платье, переменила рукавчики и бантик и надела кружева на голову.
“This is all I can do,” she said with a smile to Anna, who came in to her in a third dress, again of extreme simplicity.
— Вот всё, что я могла сделать, — улыбаясь сказала она Анне, которая в третьем, опять в чрезвычайно простом платье вышла к ней.
“Yes, we are too formal here,” she said, as it were apologizing for her magnificence. “Alexey is delighted at your visit, as he rarely is at anything. He has completely lost his heart to you,” she added. “You’re not tired?”
— Да, мы здесь очень чопорны, — сказала она, как бы извиняясь за свою нарядность. — Алексей доволен твоим приездом, как он редко бывает чем-нибудь. Он решительно влюблен в тебя, — прибавила она. — А ты не устала?
There was no time for talking about anything before dinner. Going into the drawing-room they found Princess Varvara already there, and the gentlemen of the party in black frock-coats. The architect wore a swallow-tail coat. Vronsky presented the doctor and the steward to his guest. The architect he had already introduced to her at the hospital.
До обеда не было времени говорить о чем-нибудь. Войдя в гостиную, они застали уже там княжну Варвару и мужчин в черных сюртуках. Архитектор был во фраке. Вронский представил гостье доктора и управляющего. Архитектора он познакомил с нею еще в больнице.
A stout butler, resplendent with a smoothly shaven round chin and a starched white cravat, announced that dinner was ready, and the ladies got up. Vronsky asked Sviazhsky to take in Anna Arkadyevna, and himself offered his arm to Dolly. Veslovsky was before Tushkevitch in offering his arm to Princess Varvara, so that Tushkevitch with the steward and the doctor walked in alone.
Толстый дворецкий, блестя круглым бритым лицом и крахмаленным бантом белого галстука, доложил, что кушанье готово, и дамы поднялись. Вронский попросил Свияжского подать руку Анне Аркадьевне, а сам подошел к Долли. Весловский прежде Тушкевича подал руку княжне Варваре, так что Тушкевич с управляющим и доктором пошли одни.
The dinner, the dining-room, the service, the waiting at table, the wine, and the food, were not simply in keeping with the general tone of modern luxury throughout all the house, but seemed even more sumptuous and modern. Darya Alexandrovna watched this luxury which was novel to her, and as a good housekeeper used to managing a household—although she never dreamed of adapting anything she saw to her own household, as it was all in a style of luxury far above her own manner of living—she could not help scrutinizing every detail, and wondering how and by whom it was all done. Vassenka Veslovsky, her husband, and even Sviazhsky, and many other people she knew, would never have considered this question, and would have readily believed what every well-bred host tries to make his guests feel, that is, that all that is well-ordered in his house has cost him, the host, no trouble whatever, but comes of itself. Darya Alexandrovna was well aware that even porridge for the children’s breakfast does not come of itself, and that therefore, where so complicated and magnificent a style of luxury was maintained, someone must give earnest attention to its organization. And from the glance with which Alexey Kirillovitch scanned the table, from the way he nodded to the butler, and offered Darya Alexandrovna her choice between cold soup and hot soup, she saw that it was all organized and maintained by the care of the master of the house himself. It was evident that it all rested no more upon Anna than upon Veslovsky. She, Sviazhsky, the princess, and Veslovsky, were equally guests, with light hearts enjoying what had been arranged for them.
Обед, столовая, посуда, прислуга, вино и кушанье не только соответствовали общему тону новой роскоши дома, но, казалось, были еще роскошнее и новее всего. Дарья Александровна наблюдала эту новую для себя роскошь и, как хозяйка, ведущая дом, — хотя и не надеясь ничего из всего виденного применить к своему дому, так это всё по роскоши было далеко выше ее образа жизни, — невольно вникала во все подробности, и задавала себе вопрос, кто и как это всё сделал. Васенька Весловский, ее муж и даже Свияжский и много людей, которых она знала, никогда не думали об этом и верили на слово тому, что всякий порядочный хозяин желает дать почувствовать своим гостям, именно, что всё, что так хорошо у него устроено, не стоило ему, хозяину, никакого труда, а сделалось само собой. Дарья же Александровна знала, что само собой не бывает даже кашки к завтраку детям и что потому при таком сложном и прекрасном устройстве должно было быть положено чье-нибудь усиленное внимание. И по взгляду Алексея Кирилловича, как он оглядел стол, и как сделал знак головой дворецкому, и как предложил Дарье Александровне выбор между ботвиньей и супом, она поняла, что всё делается и поддерживается заботами самого хозяина. От Анны, очевидно, зависело всё это не более, как от Весловского. Она, Свияжский, княжна и Весловский были одинаково гости, весело пользующиеся тем, что для них было приготовлено.
Anna was the hostess only in conducting the conversation. The conversation was a difficult one for the lady of the house at a small table with persons present, like the steward and the architect, belonging to a completely different world, struggling not to be overawed by an elegance to which they were unaccustomed, and unable to sustain a large share in the general conversation. But this difficult conversation Anna directed with her usual tact and naturalness, and indeed she did so with actual enjoyment, as Darya Alexandrovna observed. The conversation began about the row Tushkevitch and Veslovsky had taken alone together in the boat, and Tushkevitch began describing the last boat races in Petersburg at the Yacht Club. But Anna, seizing the first pause, at once turned to the architect to draw him out of his silence.
Анна была хозяйкой только по ведению разговора. И этот разговор, весьма трудный для хозяйки дома при небольшом столе, при лицах, как управляющий и архитектор, лицах совершенно другого мира, старающихся не робеть пред непривычною роскошью и не могущих принимать долгого участия в общем разговоре, этот трудный разговор Анна вела со своим обычным тактом, естественностью и даже удовольствием, как замечала Дарья Александровна. Разговор зашел о том, как Тушкевич с Весловским одни ездили в лодке, и Тушкевич стал рассказывать про последние гонки в Петербурге в Яхт-Клубе. Но Анна, выждав перерыв, тотчас же обратилась к архитектору, чтобы вывести его из молчания.
“Nikolay Ivanitch was struck,” she said, meaning Sviazhsky, “at the progress the new building had made since he was here last; but I am there every day, and every day I wonder at the rate at which it grows.”
— Николай Иваныч был поражен, — сказала она про Свияжского, — как выросло новое строение с тех пор, как он был здесь последний раз; но я сама каждый день бываю и каждый день удивляюсь, как скоро идет.
“It’s first-rate working with his excellency,” said the architect with a smile (he was respectful and composed, though with a sense of his own dignity). “It’s a very different matter to have to do with the district authorities. Where one would have to write out sheaves of papers, here I call upon the count, and in three words we settle the business.”
— С его сиятельством работать хорошо, — сказал с улыбкой архитектор (он был с сознанием своего достоинства, почтительный и спокойный человек). — Не то что иметь дело с губернскими властями. Где бы стопу бумаги исписали, я графу доложу, потолкуем, и в трех словах.
“The American way of doing business,” said Sviazhsky, with a smile.
— Американские приемы, — сказал Свияжский улыбаясь.
“Yes, there they build in a rational fashion....”
— Да-с, там воздвигаются здания рационально...
The conversation passed to the misuse of political power in the United States, but Anna quickly brought it round to another topic, so as to draw the steward into talk.
Разговор перешел на злоупотребления властей в Соединенных Штатах, но Анна тотчас же перевела его на другую тему, чтобы вызвать управляющего из молчания.
“Have you ever seen a reaping machine?” she said, addressing Darya Alexandrovna. “We had just ridden over to look at one when we met. It’s the first time I ever saw one.”
— Ты видела когда-нибудь жатвенные машины? — обратилась она к Дарье Александровне. — Мы ездили смотреть, когда тебя встретили. Я сама в первый раз видела.
“How do they work?” asked Dolly.
— Как же они действуют? — спросила Долли.
“Exactly like little scissors. A plank and a lot of little scissors. Like this.”
— Совершенно как ножницы. Доска и много маленьких ножниц. Вот этак.
Anna took a knife and fork in her beautiful white hands covered with rings, and began showing how the machine worked. It was clear that she saw nothing would be understood from her explanation; but aware that her talk was pleasant and her hands beautiful she went on explaining.
Анна взяла своими красивыми, белыми, покрытыми кольцами руками ножик и вилку и стала показывать. Она, очевидно, видела, что из ее объяснения ничего не поймется; но, зная, что она говорит приятно и что руки ее красивы, она продолжала объяснение.
“More like little penknives,” Veslovsky said playfully, never taking his eyes off her.
— Скорее ножички перочинные, — заигрывая сказал Весловский, не спускавший с нее глаз.
Anna gave a just perceptible smile, but made no answer. “Isn’t it true, Karl Fedoritch, that it’s just like little scissors?” she said to the steward.
Анна чуть заметно улыбнулась, но не отвечала ему. — Не правда ли, Карл Федорыч, что как ножницы? — обратилась она к управляющему.
“Oh, ja,” answered the German. “Es ist ein ganz einfaches Ding,” and he began to explain the construction of the machine.
— O ja, — отвечал Немец.— Es ist ein ganz einfaches Ding, — и начал объяснять устройство машины.
“It’s a pity it doesn’t bind too. I saw one at the Vienna exhibition, which binds with a wire,” said Sviazhsky. “They would be more profitable in use.”
— Жалко, что она не вяжет. Я видел на Венской выставке, вяжет проволокой, — сказал Свияжский. — Те выгоднее бы были.
“Es kommt drauf an.... Der Preis vom Draht muss ausgerechnet werden.” And the German, roused from his taciturnity, turned to Vronsky. “Das lässt sich ausrechnen, Erlaucht.” The German was just feeling in the pocket where were his pencil and the notebook he always wrote in, but recollecting that he was at a dinner, and observing Vronsky’s chilly glance, he checked himself. “Zu compliziert, macht zu viel Klopot,” he concluded. “Wünscht man Dochots, so hat man auch Klopots,” said Vassenka Veslovsky, mimicking the German. “J’adore l’allemand,” he addressed Anna again with the same smile.
— Es kommt drauf an... Der Preis vom Draht muss ausgerechnet werden. — И Немец, вызванный из молчанья, обратился к Вронскому. — Das lässt sich ausrechnen, Erlaucht. — Немец уже взялся было за карман, где у него был карандаш в книжечке, в которой он всё вычислял, но, вспомнив, что он сидит за обедом и заметив холодный взгляд Вронского, воздержался. — Zu complicirt, macht zu viel Klopot, — заключил он. — Wünscht man Dochots, so hat man auch Klopots, — сказал Васенька Весловский, подтрунивая над Немцем. — J’adore l’allemand, — обратился он опять с той же улыбкой к Анне.
“Cessez,” she said with playful severity.
— Cessez, — сказала она ему шутливо-строго.
“We expected to find you in the fields, Vassily Semyonitch,” she said to the doctor, a sickly-looking man; “have you been there?”
— А мы думали вас застать на поле, Василий Семеныч, — обратилась она к доктору, человеку болезненному, — вы были там?
“I went there, but I had taken flight,” the doctor answered with gloomy jocoseness.
— Я был там, но улетучился, — с мрачною шутливостью отвечал доктор.
“Then you’ve taken a good constitutional?”
— Стало-быть, вы хороший моцион сделали.
“Splendid!”
— Великолепный!
“Well, and how was the old woman? I hope it’s not typhus?”
— Ну, а как здоровье старухи? надеюсь, что не тиф?
“Typhus it is not, but it’s taking a bad turn.”
— Тиф не тиф, а не в авантаже обретается.
“What a pity!” said Anna, and having thus paid the dues of civility to her domestic circle, she turned to her own friends.
— Как жаль! — сказала Анна и, отдав таким образом дань учтивости домочадцам, обратилась к своим.
“It would be a hard task, though, to construct a machine from your description, Anna Arkadyevna,” Sviazhsky said jestingly.
— А всё-таки по вашему рассказу построить машину трудно было бы, Анна Аркадьевна, — шутя сказал Свияжский.
“Oh, no, why so?” said Anna with a smile that betrayed that she knew there was something charming in her disquisitions upon the machine that had been noticed by Sviazhsky. This new trait of girlish coquettishness made an unpleasant impression on Dolly.
— Нет, отчего же? — сказала Анна с улыбкой, которая говорила, что она знала, что в ее толковании устройства машины было что-то милое, замеченное и Свияжским. Эта новая черта молодого кокетства неприятно поразила Долли.
“But Anna Arkadyevna’s knowledge of architecture is marvelous,” said Tushkevitch.
— Но зато в архитектуре знания Анны Аркадьевны удивительны, — сказал Тушкевич.
“To be sure, I heard Anna Arkadyevna talking yesterday about plinths and damp-courses,” said Veslovsky. “Have I got it right?”
— Как же, я слышал вчера Анна Аркадьевна говорила: в стробу и плинтусы, — сказал Весловский. — Так я говорю?
“There’s nothing marvelous about it, when one sees and hears so much of it,” said Anna. “But, I dare say, you don’t even know what houses are made of?”
— Ничего удивительного нет, когда столько видишь и слышишь, — сказала Анна. — А вы, верно, не знаете даже, из чего делают дома?
Darya Alexandrovna saw that Anna disliked the tone of raillery that existed between her and Veslovsky, but fell in with it against her will.
Дарья Александровна видела, что Анна недовольна была тем тоном игривости, который был между нею и Весловским, но сама невольно впадала в него.
Vronsky acted in this matter quite differently from Levin. He obviously attached no significance to Veslovsky’s chattering; on the contrary, he encouraged his jests.
Вронский поступал в этом случае совсем не так, как Левин. Он, очевидно, не приписывал болтовне Весловского никакой важности и, напротив, поощрял эти шутки.
“Come now, tell us, Veslovsky, how are the stones held together?”
— Да ну скажите, Весловский, чем соединяют камни?
“By cement, of course.”
— Разумеется, цементом.
“Bravo! And what is cement?”
— Браво! А что такое цемент?
“Oh, some sort of paste ... no, putty,” said Veslovsky, raising a general laugh.
— Так, в роде размазни... нет, замазки, — возбуждая общий хохот, сказал Весловский.
The company at dinner, with the exception of the doctor, the architect, and the steward, who remained plunged in gloomy silence, kept up a conversation that never paused, glancing off one subject, fastening on another, and at times stinging one or the other to the quick. Once Darya Alexandrovna felt wounded to the quick, and got so hot that she positively flushed and wondered afterwards whether she had said anything extreme or unpleasant. Sviazhsky began talking of Levin, describing his strange view that machinery is simply pernicious in its effects on Russian agriculture.
Разговор между обедавшими, за исключением погруженных в мрачное молчание доктора, архитектора и управляющего, не умолкал, где скользя, где цепляясь и задевая кого-нибудь за живое. Один раз Дарья Александровна была задета за живое и так разгорячилась, что даже покраснела, и потом уже вспомнила, не сказано ли ею чего-нибудь лишнего и неприятного. Свияжский заговорил о Левине, рассказывая его странные суждения о том, что машины только вредны в русском хозяйстве.
“I have not the pleasure of knowing this M. Levin,” Vronsky said, smiling, “but most likely he has never seen the machines he condemns; or if he has seen and tried any, it must have been after a queer fashion, some Russian imitation, not a machine from abroad. What sort of views can anyone have on such a subject?”
— Я не имею удовольствия знать этого господина Левина, — улыбаясь сказал Вронский, — но, вероятно, он никогда не видал тех машин, которые он осуждает. А если видел и испытывал, то кое-как, и не заграничную, а какую-нибудь русскую. А какие же тут могут быть взгляды?
“Turkish views, in general,” Veslovsky said, turning to Anna with a smile.
— Вообще турецкие взгляды, — обратись к Анне, с улыбкой сказал Весловский.
“I can’t defend his opinions,” Darya Alexandrovna said, firing up; “but I can say that he’s a highly cultivated man, and if he were here he would know very well how to answer you, though I am not capable of doing so.”
— Я не могу защищать его суждений, — вспыхнув сказала Дарья Александровна, — но я могу сказать, что он очень образованный человек, и если б он был тут, он бы вам знал что ответить, но я не умею.
“I like him extremely, and we are great friends,” Sviazhsky said, smiling good-naturedly. “Mais pardon, il est un petit peu toqué; he maintains, for instance, that district councils and arbitration boards are all of no use, and he is unwilling to take part in anything.”
— Я его очень люблю, и мы с ним большие приятели, — добродушно улыбаясь, сказал Свияжский. — Mais pardon, il est un petit peu toqué; например, он утверждает, что и земство и мировые суды — всё не нужно, и ни в чем не хочет участвовать.
“It’s our Russian apathy,” said Vronsky, pouring water from an iced decanter into a delicate glass on a high stem; “we’ve no sense of the duties our privileges impose upon us, and so we refuse to recognize these duties.”
— Это наше русское равнодушие, — сказал Вронский, наливая воду из ледяного графина в тонкий стакан на ножке, — не чувствовать обязанностей, которые налагают на нас наши права, и потому отрицать эти обязанности.
“I know no man more strict in the performance of his duties,” said Darya Alexandrovna, irritated by Vronsky’s tone of superiority.
— Я не знаю человека более строгого в исполнении своих обязанностей, — сказала Дарья Александровна, раздраженная этим тоном превосходства Вронского.
“For my part,” pursued Vronsky, who was evidently for some reason or other keenly affected by this conversation, “such as I am, I am, on the contrary, extremely grateful for the honor they have done me, thanks to Nikolay Ivanitch” (he indicated Sviazhsky), “in electing me a justice of the peace. I consider that for me the duty of being present at the session, of judging some peasants’ quarrel about a horse, is as important as anything I can do. And I shall regard it as an honor if they elect me for the district council. It’s only in that way I can pay for the advantages I enjoy as a landowner. Unluckily they don’t understand the weight that the big landowners ought to have in the state.”
— Я, напротив, — продолжал Вронский, очевидно почему-то затронутый за живое этим разговором, — я, напротив, каким вы меня видите, очень благодарен за честь, которую мне сделали, вот благодаря Николаю Иванычу (он указал на Свияжского), избрав меня почетным мировым судьей. Я считаю, что для меня обязанность отправляться на съезд, обсуждать дело мужика о лошади так же важна, как и всё, что я могу сделать. И буду за честь считать, если меня выберут гласным. Я этим только могу отплатить за те выгоды, которыми я пользуюсь как землевладелец. К несчастию, не понимают того значения, которое должны иметь в государстве крупные землевладельцы.
It was strange to Darya Alexandrovna to hear how serenely confident he was of being right at his own table. She thought how Levin, who believed the opposite, was just as positive in his opinions at his own table. But she loved Levin, and so she was on his side.
Дарье Александровне странно было слушать, как он был спокоен в своей правоте у себя за столом. Она вспомнила, как Левин, думающий противоположное, был так же решителен в своих суждениях у себя за столом. Но она любила Левина и потому была на его стороне.
“So we can reckon upon you, count, for the coming elections?” said Sviazhsky. “But you must come a little beforehand, so as to be on the spot by the eighth. If you would do me the honor to stop with me.”
— Так мы можем рассчитывать на вас, граф, на следующий съезд? — сказал Свияжский. — Но надо ехать раньше, чтобы восьмого уже быть там. Если бы вы мне сделали честь приехать ко мне?
“I rather agree with your beau-frère,” said Anna, “though not quite on the same ground as he,” she added with a smile. “I’m afraid that we have too many of these public duties in these latter days. Just as in old days there were so many government functionaries that one had to call in a functionary for every single thing, so now everyone’s doing some sort of public duty. Alexey has been here now six months, and he’s a member, I do believe, of five or six different public bodies. Du train que cela va, the whole time will be wasted on it. And I’m afraid that with such a multiplicity of these bodies, they’ll end in being a mere form. How many are you a member of, Nikolay Ivanitch?” she turned to Sviazhsky—“over twenty, I fancy.”
— А я немного согласна с твоим beau-frère, — сказала Анна. — Только не так, как он, — прибавила она с улыбкой. — Я боюсь, что в последнее время у нас слишком много этих общественных обязанностей. Как прежде чиновников было так много, что для всякого дела нужен был чиновник, так теперь всё общественные деятели. Алексей теперь здесь шесть месяцев, и он уж член, кажется, пяти или шести разных общественных учреждений — попечительство, судья, гласный, присяжный, конской что-то. Du train que cela va, всё время уйдет на это. И я боюсь, что при таком множестве этих дел это только форма. Вы скольких мест член, Николай Иваныч? — обратилась она к Свияжскому, — кажется, больше двадцати?
Anna spoke lightly, but irritation could be discerned in her tone. Darya Alexandrovna, watching Anna and Vronsky attentively, detected it instantly. She noticed, too, that as she spoke Vronsky’s face had immediately taken a serious and obstinate expression. Noticing this, and that Princess Varvara at once made haste to change the conversation by talking of Petersburg acquaintances, and remembering what Vronsky had without apparent connection said in the garden of his work in the country, Dolly surmised that this question of public activity was connected with some deep private disagreement between Anna and Vronsky.
Анна говорила шутливо, но в тоне ее чувствовалось раздражение. Дарья Александровна, внимательно наблюдавшая Анну и Вронского, тотчас же заметила это. Она заметила тоже, что лицо Вронского при этом разговоре тотчас же приняло серьезное и упорное выражение. Заметив это и то, что княжна Варвара тотчас же, чтобы переменить разговор, поспешно заговорила о петербургских знакомых, и вспомнив то, что некстати говорил Вронский в саду о своей деятельности, Долли поняла, что с этим вопросом об общественной деятельности связывалась какая-то интимная ссора между Анной и Вронским.
The dinner, the wine, the decoration of the table were all very good; but it was all like what Darya Alexandrovna had seen at formal dinners and balls which of late years had become quite unfamiliar to her; it all had the same impersonal and constrained character, and so on an ordinary day and in a little circle of friends it made a disagreeable impression on her.
Обед, вина, сервировка — всё это было очень хорошо, но всё это было такое, какое видела Дарья Александровна на званых обедах и балах, от которых она отвыкла, и с тем же характером безличности и напряженности; и потому в обыкновенный день и в маленьком кружке всё это произвело на нее неприятное впечатление.
After dinner they sat on the terrace, then they proceeded to play lawn tennis. The players, divided into two parties, stood on opposite sides of a tightly drawn net with gilt poles on the carefully leveled and rolled croquet-ground. Darya Alexandrovna made an attempt to play, but it was a long time before she could understand the game, and by the time she did understand it, she was so tired that she sat down with Princess Varvara and simply looked on at the players. Her partner, Tushkevitch, gave up playing too, but the others kept the game up for a long time. Sviazhsky and Vronsky both played very well and seriously. They kept a sharp lookout on the balls served to them, and without haste or getting in each other’s way, they ran adroitly up to them, waited for the rebound, and neatly and accurately returned them over the net. Veslovsky played worse than the others. He was too eager, but he kept the players lively with his high spirits. His laughter and outcries never paused. Like the other men of the party, with the ladies’ permission, he took off his coat, and his solid, comely figure in his white shirt-sleeves, with his red perspiring face and his impulsive movements, made a picture that imprinted itself vividly on the memory.
После обеда посидели на террасе. Потом стали играть в lawn tennis. Игроки, разделившись на две партии, расстановились на тщательно выравненном и убитом крокетграунде, по обе стороны натянутой сетки с золочеными столбиками. Дарья Александровна попробовала было играть, но долго не могла понять игры, а когда поняла, то так устала, что села с княжной Варварой и только смотрела на играющих. Партнер ее Тушкевич тоже отстал; но остальные долго продолжали игру. Свияжский и Вронский оба играли очень хорошо и серьезно. Они зорко следили за кидаемым к ним мячом, не торопясь и не мешкая, ловко подбегали к нему, выжидали прыжок и, метко и верно поддавая мяч ракетой, перекидывали за сетку. Весловский играл хуже других. Он слишком горячился, но зато весельем своим одушевлял играющих. Его смех и крики не умолкали. Он снял, как и другие мужчины, с разрешения дам, сюртук, и крупная красивая фигура его в белых рукавах рубашки, с румяным потным лицом и порывистые движения так и врезывались в память.
When Darya Alexandrovna lay in bed that night, as soon as she closed her eyes, she saw Vassenka Veslovsky flying about the croquet ground.
Когда Дарья Александровна в эту ночь легла спать, как только она закрывала глаза, она видела метавшегося по крокетграунду Васеньку Весловского.
During the game Darya Alexandrovna was not enjoying herself. She did not like the light tone of raillery that was kept up all the time between Vassenka Veslovsky and Anna, and the unnaturalness altogether of grown-up people, all alone without children, playing at a child’s game. But to avoid breaking up the party and to get through the time somehow, after a rest she joined the game again, and pretended to be enjoying it. All that day it seemed to her as though she were acting in a theater with actors cleverer than she, and that her bad acting was spoiling the whole performance. She had come with the intention of staying two days, if all went well. But in the evening, during the game, she made up her mind that she would go home next day. The maternal cares and worries, which she had so hated on the way, now, after a day spent without them, struck her in quite another light, and tempted her back to them.
Во время же игры Дарье Александровне было невесело. Ей не нравилось продолжавшееся при этом игривое отношение между Васенькой Весловским и Анной и та общая ненатуральность больших, когда они одни, без детей, играют в детскую игру. Но, чтобы не расстроить других и как-нибудь провести время, она, отдохнув, опять присоединилась к игре и притворилась, что ей весело. Весь этот день ей всё казалось, что она играет на театре с лучшими, чем она, актерами и что ее плохая игра портит всё дело. Она приехала с намерением пробыть два дня, если поживется. Но вечером же, во время игры, она решила, что уедет завтра. Те мучительные материнские заботы, которые она так ненавидела дорогой, теперь, после дня проведенного без них, представлялись ей уже в другом свете и тянули ее к себе.
When, after evening tea and a row by night in the boat, Darya Alexandrovna went alone to her room, took off her dress, and began arranging her thin hair for the night, she had a great sense of relief.
Когда после вечернего чая и ночной прогулки в лодке Дарья Александровна вошла одна в свою комнату, сняла платье и села убирать свои жидкие волосы на ночь, она почувствовала большое облегчение.
It was positively disagreeable to her to think that Anna was coming to see her immediately. She longed to be alone with her own thoughts.
Ей даже неприятно было думать, что Анна сейчас придет к ней. Ей хотелось побыть одной с своими мыслями.