Dolly was wanting to go to bed when Anna came in to see her, attired for the night. In the course of the day Anna had several times begun to speak of matters near her heart, and every time after a few words she had stopped: “Afterwards, by ourselves, we’ll talk about everything. I’ve got so much I want to tell you,” she said.
Долли уже хотела ложиться, когда Анна в ночном костюме вошла к ней. В продолжение дня несколько раз Анна начинала разговоры о задушевных делах и каждый раз, сказав несколько слов, останавливалась. «После, наедине всё переговорим. Мне столько тебе нужно сказать», говорила она.
Now they were by themselves, and Anna did not know what to talk about. She sat in the window looking at Dolly, and going over in her own mind all the stores of intimate talk which had seemed so inexhaustible beforehand, and she found nothing. At that moment it seemed to her that everything had been said already.
Теперь они были наедине, и Анна не знала, о чем говорить. Она сидела у окна, глядя на Долли и перебирая в памяти все те, казавшиеся неистощимыми, запасы задушевных разговоров, и не находила ничего. Ей казалось в эту минуту, что всё уже было сказано.
“Well, what of Kitty?” she said with a heavy sigh, looking penitently at Dolly. “Tell me the truth, Dolly: isn’t she angry with me?”
— Ну, что Кити? — сказала она, тяжело вздохнув и виновато глядя на Долли. — Правду скажи мне, Долли, не сердится она на меня?
“Angry? Oh, no!” said Darya Alexandrovna, smiling.
— Сердится? Нет, — улыбаясь сказала Дарья Александровна.
“But she hates me, despises me?”
— Но ненавидит, презирает?
“Oh, no! But you know that sort of thing isn’t forgiven.”
— О нет! Но ты знаешь, это не прощается.
“Yes, yes,” said Anna, turning away and looking out of the open window. “But I was not to blame. And who is to blame? What’s the meaning of being to blame? Could it have been otherwise? What do you think? Could it possibly have happened that you didn’t become the wife of Stiva?”
— Да, да, — отвернувшись и глядя в открытое окно, сказала Анна. — Но я не была виновата. И кто виноват? Что такое виноват? Разве могло быть иначе? Ну, как ты думаешь? Могло ли быть, чтобы ты не была жена Стивы?
“Really, I don’t know. But this is what I want you to tell me....”
— Право, не знаю. Но вот что ты мне скажи...
“Yes, yes, but we’ve not finished about Kitty. Is she happy? He’s a very nice man, they say.”
— Да, да, но мы не кончили про Кити. Она счастлива? Он прекрасный человек, говорят.
“He’s much more than very nice. I don’t know a better man.”
— Это мало сказать, что прекрасный. Я не знаю лучше человека.
“Ah, how glad I am! I’m so glad! Much more than very nice,” she repeated.
— Ах, как я рада! Я очень рада! Мало сказать, что прекрасный человек, — повторила она.
Dolly smiled.
Долли улыбнулась.
“But tell me about yourself. We’ve a great deal to talk about. And I’ve had a talk with....” Dolly did not know what to call him. She felt it awkward to call him either the count or Alexey Kirillovitch.
— Но ты мне скажи про себя. Мне с тобой длинный разговор. И мы говорили с ... — Долли не знала, как его назвать. Ей было неловко называть его и графом и Алексей Кириллычем.
“With Alexey,” said Anna, “I know what you talked about. But I wanted to ask you directly what you think of me, of my life?”
— С Алексеем, — сказала Анна, — я знаю, что вы говорили. Но я хотела спросить тебя прямо, что ты думаешь обо мне, о моей жизни?
“How am I to say like that straight off? I really don’t know.”
— Как так вдруг сказать? Я, право, не знаю.
“No, tell me all the same.... You see my life. But you mustn’t forget that you’re seeing us in the summer, when you have come to us and we are not alone.... But we came here early in the spring, lived quite alone, and shall be alone again, and I desire nothing better. But imagine me living alone without him, alone, and that will be ... I see by everything that it will often be repeated, that he will be half the time away from home,” she said, getting up and sitting down close by Dolly.
— Нет, ты мне всё-таки скажи... Ты видишь мою жизнь. Но ты не забудь, что ты нас видишь летом, когда ты приехала, и мы не одни... Но мы приехали раннею весной, жили совершенно одни и будем жить одни, и лучше этого я ничего не желаю. Но представь себе, что я живу одна без него, одна, а это будет... Я по всему вижу, что это часто будет повторяться, что он половину времени будет вне дома, — сказала она, вставая и присаживаясь ближе к Долли.
“Of course,” she interrupted Dolly, who would have answered, “of course I won’t try to keep him by force. I don’t keep him indeed. The races are just coming, his horses are running, he will go. I’m very glad. But think of me, fancy my position.... But what’s the use of talking about it?” She smiled. “Well, what did he talk about with you?”
— Разумеется, — перебила она Долли, хотевшую возразить, — разумеется, я насильно не удержу его. Я и не держу. Нынче скачки, его лошади скачут, он едет. Очень рада. Но ты подумай обо мне, представь себе мое положение... Да что говорить про это! — Она улыбнулась. — Так о чем же он говорил с тобой?
“He spoke of what I want to speak about of myself, and it’s easy for me to be his advocate; of whether there is not a possibility ... whether you could not....” (Darya Alexandrovna hesitated) “correct, improve your position.... You know how I look at it.... But all the same, if possible, you should get married....”
— Он говорил о том, о чем я сама хочу говорить, и мне легко быть его адвокатом: о том, нет ли возможности и нельзя ли... — Дарья Александровна запнулась, — исправить, улучшить твое положение... Ты знаешь, как я смотрю... Но всё-таки, если возможно, надо выйти замуж...
“Divorce, you mean?” said Anna. “Do you know, the only woman who came to see me in Petersburg was Betsy Tverskaya? You know her, of course? Au fond, c’est la femme la plus depravée qui existe. She had an intrigue with Tushkevitch, deceiving her husband in the basest way. And she told me that she did not care to know me so long as my position was irregular. Don’t imagine I would compare ... I know you, darling. But I could not help remembering.... Well, so what did he say to you?” she repeated.
— То есть развод? — сказала Анна. — Ты знаешь, единственная женщина, которая приехала ко мне в Петербурге, была Бетси Тверская? Ты ведь ее знаешь? Au fond c’est la femme la plus dépravée qui existe. Она была в связи с Тушкевичем, самым гадким образом обманывая мужа. И она мне сказала, что она меня знать не хочет, пока мое положение будет неправильно. Не думай, чтобы я сравнивала... Я знаю тебя, душенька моя. Но я невольно вспомнила... Ну, так что же он сказал тебе? — повторила она.
“He said that he was unhappy on your account and his own. Perhaps you will say that it’s egoism, but what a legitimate and noble egoism. He wants first of all to legitimize his daughter, and to be your husband, to have a legal right to you.”
— Он сказал, что страдает за тебя и зa себя. Может быть, ты скажешь, что это эгоизм, но такой законный и благородный эгоизм! Ему хочется, во-первых, узаконить свою дочь и быть твоим мужем, иметь право на тебя.
“What wife, what slave can be so utterly a slave as I, in my position?” she put in gloomily.
— Какая жена, раба, может быть до такой степени рабой, как я, в моем положении? — мрачно перебила она.
“The chief thing he desires ... he desires that you should not suffer.”
— Главное же, чего он хочет... хочет, чтобы ты не страдала.
“That’s impossible. Well?”
— Это невозможно! Ну?
“Well, and the most legitimate desire—he wishes that your children should have a name.”
— Ну, и самое законное — он хочет, чтобы дети ваши имели имя.
“What children?” Anna said, not looking at Dolly, and half closing her eyes.
— Какие же дети? — не глядя на Долли и щурясь, сказала Анна.
“Annie and those to come....”
— Ани и будущие...
“He need not trouble on that score; I shall have no more children.”
— Это он может быть спокоен, у меня не будет больше детей.
“How can you tell that you won’t?”
— Как же ты можешь сказать, что не будет?..
“I shall not, because I don’t wish it.” And, in spite of all her emotion, Anna smiled, as she caught the naïve expression of curiosity, wonder, and horror on Dolly’s face.
— Не будет потому, что я этого не хочу. И, несмотря на всё свое волнение, Анна улыбнулась, заметив наивное выражение любопытства, удивления и ужаса на лице Долли.
“The doctor told me after my illness....”
— Мне доктор сказал после моей болезни..............................................................
“Impossible!” said Dolly, opening her eyes wide. For her this was one of those discoveries the consequences and deductions from which are so immense that all that one feels for the first instant is that it is impossible to take it all in, and that one will have to reflect a great, great deal upon it.
— Не может быть! — широко открыв глаза, сказала Долли. Для нее это было одно из тех открытий, следствия и выводы которых так огромны, что в первую минуту только чувствуется, что сообразить всего нельзя, но что об этом много и много придется думать.
This discovery, suddenly throwing light on all those families of one or two children, which had hitherto been so incomprehensible to her, aroused so many ideas, reflections, and contradictory emotions, that she had nothing to say, and simply gazed with wide-open eyes of wonder at Anna. This was the very thing she had been dreaming of, but now learning that it was possible, she was horrified. She felt that it was too simple a solution of too complicated a problem.
Открытие это, вдруг объяснившее для нее все те непонятные для нее прежде семьи, в которых было только по одному и по два ребенка, вызвало в ней столько мыслей, соображений и противоречивых чувств, что она ничего не умела сказать и только широко раскрытыми глазами удивленно смотрела на Анну. Это было то самое, о чем она мечтала еще нынче дорогой, но теперь, узнав, что это возможно, она ужаснулась. Она чувствовала, что это было слишком простое решение слишком сложного вопроса.
“N’est-ce pas immoral?” was all she said, after a brief pause.
— N 'est ce pas immoral? — только сказала она, помолчав.
“Why so? Think, I have a choice between two alternatives: either to be with child, that is an invalid, or to be the friend and companion of my husband—practically my husband,” Anna said in a tone intentionally superficial and frivolous.
— Отчего? Подумай, у меня выбор из двух: или быть беременною, то есть больною, или быть другом, товарищем своего мужа, всё равно мужа, — умышленно поверхностным и легкомысленным тоном сказала Анна.
“Yes, yes,” said Darya Alexandrovna, hearing the very arguments she had used to herself, and not finding the same force in them as before.
— Ну да, ну да, — говорила Дарья Александровна, слушая те самые аргументы, которые она сама себе приводила, и не находя в них более прежней убедительности.
“For you, for other people,” said Anna, as though divining her thoughts, “there may be reason to hesitate; but for me.... You must consider, I am not his wife; he loves me as long as he loves me. And how am I to keep his love? Not like this!”
— Для тебя, для других, — говорила Анна, как будто угадывая ее мысли, — еще может быть сомнение; но для меня... Ты пойми, я не жена; он любит меня до тех пор, пока любит. И что ж, чем же я поддержу его любовь? Вот этим?
She moved her white hands in a curve before her waist with extraordinary rapidity, as happens during moments of excitement; ideas and memories rushed into Darya Alexandrovna’s head. “I,” she thought, “did not keep my attraction for Stiva; he left me for others, and the first woman for whom he betrayed me did not keep him by being always pretty and lively. He deserted her and took another. And can Anna attract and keep Count Vronsky in that way? If that is what he looks for, he will find dresses and manners still more attractive and charming. And however white and beautiful her bare arms are, however beautiful her full figure and her eager face under her black curls, he will find something better still, just as my disgusting, pitiful, and charming husband does.”
Она вытянула белые руки пред животом. С необыкновенною быстротой, как это бывает в минуты волнения, мысли и воспоминания толпились в голове Дарьи Александровны. «Я, — думала она, — не привлекала к себе Стиву; он ушел от меня к другим, и та первая, для которой он изменил мне, не удержала его тем, что она была всегда красива и весела. Он бросил ту и взял другую. И неужели Анна этим привлечет и удержит графа Вронского? Если он будет искать этого, то найдет туалеты и манеры еще более привлекательные и веселые. И как ни белы, как ни прекрасны ее обнаженные руки, как ни красив весь ее полный стан, ее разгоряченное лицо из-за этих черных волос, он найдет еще лучше, как ищет и находит мой отвратительный, жалкий и милый муж».
Dolly made no answer, she merely sighed. Anna noticed this sigh, indicating dissent, and she went on. In her armory she had other arguments so strong that no answer could be made to them.
Долли ничего не отвечала и только вздохнула. Анна заметила этот вздох, выказывавший несогласие, и продолжала. В запасе у ней были еще аргументы, уже столь сильные, что отвечать на них ничего нельзя было.
“Do you say that it’s not right? But you must consider,” she went on; “you forget my position. How can I desire children? I’m not speaking of the suffering, I’m not afraid of that. Think only, what are my children to be? Ill-fated children, who will have to bear a stranger’s name. For the very fact of their birth they will be forced to be ashamed of their mother, their father, their birth.”
— Ты говоришь, что это нехорошо? Но надо рассудить, — продолжала она. — Ты забываешь мое положение. Как я могу желать детей? Я не говорю про страдания, я их не боюсь. Подумай, кто будут мои дети? Несчастные дети, которые будут носить чужое имя. По самому своему рождению они будут поставлены в необходимость стыдиться матери, отца, своего рождения.
“But that is just why a divorce is necessary.” But Anna did not hear her. She longed to give utterance to all the arguments with which she had so many times convinced herself.
— Да ведь для этого-то и нужен развод. Но Анна не слушала ее. Ей хотелось договорить те самые доводы, которыми она столько раз убеждала себя.
“What is reason given me for, if I am not to use it to avoid bringing unhappy beings into the world!” She looked at Dolly, but without waiting for a reply she went on:
— Зачем же мне дан разум, если я не употреблю его на то, чтобы не производить на свет несчастных? Она посмотрела на Долли, но, не дождавшись ответа, продолжала:
“I should always feel I had wronged these unhappy children,” she said. “If they are not, at any rate they are not unhappy; while if they are unhappy, I alone should be to blame for it.”
— Я бы всегда чувствовала себя виноватою пред этими несчастными детьми, — сказала она. — Если их нет, то они не несчастны, по крайней мере, а если они несчастны, то я одна в этом виновата.
These were the very arguments Darya Alexandrovna had used in her own reflections; but she heard them without understanding them. “How can one wrong creatures that don’t exist?” she thought. And all at once the idea struck her: could it possibly, under any circumstances, have been better for her favorite Grisha if he had never existed? And this seemed to her so wild, so strange, that she shook her head to drive away this tangle of whirling, mad ideas.
Это были те самые доводы, которые Дарья Александровна приводила самой себе; но теперь она слушала и не понимала их. «Как быть виноватою пред существами не существующими?» думала она. И вдруг ей пришла мысль: могло ли быть в каком-нибудь случае лучше для ее любимца Гриши, если б он никогда не существовал? И это ей показалось так дико, так странно, что она помотала головой, чтобы рассеять эту путаницу кружащихся сумасшедших мыслей.
“No, I don’t know; it’s not right,” was all she said, with an expression of disgust on her face.
— Нет, я не знаю, это не хорошо, — только сказала она с выражением гадливости на лице.
“Yes, but you mustn’t forget that you and I.... And besides that,” added Anna, in spite of the wealth of her arguments and the poverty of Dolly’s objections, seeming still to admit that it was not right, “don’t forget the chief point, that I am not now in the same position as you. For you the question is: do you desire not to have any more children; while for me it is: do I desire to have them? And that’s a great difference. You must see that I can’t desire it in my position.”
— Да, но ты не забудь, чтò ты и чтò я... И кроме того, — прибавила Анна, несмотря на богатство своих доводов и на бедность доводов Долли, как будто всё-таки сознаваясь, что это нехорошо, — ты не забудь главное, что я теперь нахожусь не в том положении, как ты. Для тебя вопрос: желаешь ли ты не иметь более детей, а для меня: желаю ли иметь я их. И это большая разница. Понимаешь, что я не могу этого желать в моем положении.
Darya Alexandrovna made no reply. She suddenly felt that she had got far away from Anna; that there lay between them a barrier of questions on which they could never agree, and about which it was better not to speak.
Дарья Александровна не возражала. Она вдруг почувствовала, что стала уж так далека от Анны, что между ними существуют вопросы, в которых они никогда не сойдутся и о которых лучше не говорить.