Sviazhsky took Levin’s arm, and went with him to his own friends. This time there was no avoiding Vronsky. He was standing with Stepan Arkadyevitch and Sergey Ivanovitch, and looking straight at Levin as he drew near.
Свияжский взял под-руку Левина и пошел с ним к своим. Теперь уж нельзя было миновать Вронского. Он стоял со Степаном Аркадьичем и Сергеем Ивановичем и смотрел прямо на подходившего Левина.
“Delighted! I believe I’ve had the pleasure of meeting you ... at Princess Shtcherbatskaya’s,” he said, giving Levin his hand.
— Очень рад. Кажется, я имел удовольствие встретить... у княгини Щербацкой, — сказал он, подавая руку Левину.
“Yes, I quite remember our meeting,” said Levin, and blushing crimson, he turned away immediately, and began talking to his brother.
— Да, я очень помню нашу встречу, — сказал Левин и, багрово покраснев, тотчас же отвернулся и заговорил с братом.
With a slight smile Vronsky went on talking to Sviazhsky, obviously without the slightest inclination to enter into conversation with Levin. But Levin, as he talked to his brother, was continually looking round at Vronsky, trying to think of something to say to him to gloss over his rudeness.
Слегка улыбнувшись, Вронский продолжал говорить со Свияжским, очевидно не имея никакого желания вступать в разговор с Левиным; но Левин, говоря с братом, беспрестанно оглядывался на Вронского, придумывая, о чем бы заговорить с ним, чтобы загладить свою грубость.
“What are we waiting for now?” asked Levin, looking at Sviazhsky and Vronsky.
— За чем же теперь дело? — спросил Левин, оглядываясь на Свияжского и Вронского.
“For Snetkov. He has to refuse or to consent to stand,” answered Sviazhsky.
— За Снетковым. Надо, чтоб он отказался или согласился, — отвечал Свияжский.
“Well, and what has he done, consented or not?”
— Да что же он, согласился или нет?
“That’s the point, that he’s done neither,” said Vronsky.
— В том-то и дело, что ни то, ни се, — сказал Вронский.
“And if he refuses, who will stand then?” asked Levin, looking at Vronsky.
— А если откажется, кто же будет баллотироваться? — спросил Левин, поглядывая на Вронского.
“Whoever chooses to,” said Sviazhsky.
— Кто хочет, — сказал Свияжский.
“Shall you?” asked Levin.
— Вы будете? — спросил Левин.
“Certainly not I,” said Sviazhsky, looking confused, and turning an alarmed glance at the malignant gentleman, who was standing beside Sergey Ivanovitch.
— Только не я, — смутившись и бросив испуганный взгляд на стоявшего подле с Сергеем Ивановичем ядовитого господина, сказал Свияжский.
“Who then? Nevyedovsky?” said Levin, feeling he was putting his foot into it.
— Так кто же? Неведовский? — сказал Левин, чувствуя, что он запутался.
But this was worse still. Nevyedovsky and Sviazhsky were the two candidates.
Но это было еще хуже. Неведовский и Свияжский были два кандидата.
“I certainly shall not, under any circumstances,” answered the malignant gentleman.
— Уж я-то ни в каком случае, — ответил ядовитый господин.
This was Nevyedovsky himself. Sviazhsky introduced him to Levin.
Это был сам Неведовский. Свияжский познакомил с ним Левина.
“Well, you find it exciting too?” said Stepan Arkadyevitch, winking at Vronsky. “It’s something like a race. One might bet on it.”
— Что, и тебя забрало за живое? — сказал Степан Аркадьич, подмигивая Вронскому. — Это в роде скачек. Пари можно.
“Yes, it is keenly exciting,” said Vronsky. “And once taking the thing up, one’s eager to see it through. It’s a fight!” he said, scowling and setting his powerful jaws.
— Да, это забирает за живое, — сказал Вронский. — И раз взявшись за дело, хочется его сделать. Борьба! — сказал он, нахмурившись и сжав свои сильные скулы.
“What a capable fellow Sviazhsky is! Sees it all so clearly.”
— Что за делец Свияжский! Так ясно у него всё.
“Oh, yes!” Vronsky assented indifferently.
— О да, — рассеянно сказал Вронский.
A silence followed, during which Vronsky—since he had to look at something—looked at Levin, at his feet, at his uniform, then at his face, and noticing his gloomy eyes fixed upon him, he said, in order to say something:
Наступило молчание, во время которого Вронский, — так как надо же смотреть на что-нибудь, — посмотрел на Левина, на его ноги, на его мундир, потом на его лицо и, заметив мрачные, направленные на себя глаза, чтобы сказать что-нибудь, сказал:
“How is it that you, living constantly in the country, are not a justice of the peace? You are not in the uniform of one.”
— А как это вы — постоянный деревенский житель и не мировой судья? Вы не в мундире мирового судьи.
“It’s because I consider that the justice of the peace is a silly institution,” Levin answered gloomily. He had been all the time looking for an opportunity to enter into conversation with Vronsky, so as to smooth over his rudeness at their first meeting.
— Оттого, что я считаю, что мировой суд есть дурацкое учреждение, — отвечал мрачно Левин, всё время ждавший случая разговориться с Вронским, чтобы загладить свою грубость при первой встрече.
“I don’t think so, quite the contrary,” Vronsky said, with quiet surprise.
— Я этого не полагаю, напротив, — со спокойным удивлением сказал Вронский.
“It’s a plaything,” Levin cut him short. “We don’t want justices of the peace. I’ve never had a single thing to do with them during eight years. And what I have had was decided wrongly by them. The justice of the peace is over thirty miles from me. For some matter of two roubles I should have to send a lawyer, who costs me fifteen.”
— Это игрушка, — перебил его Левин. — Мировые судьи нам не нужны. Я в восемь лет не имел ни одного дела. А какое имел, то было решено навыворот. Мировой судья от меня в сорока верстах. Я должен о деле, которое стоит два рубля, посылать поверенного, который стоит пятнадцать.
And he related how a peasant had stolen some flour from the miller, and when the miller told him of it, had lodged a complaint for slander. All this was utterly uncalled for and stupid, and Levin felt it himself as he said it.
И он рассказал, как мужик украл у мельника муку, и когда мельник сказал ему это, то мужик подал иск в клевете. Всё это было некстати и глупо, и Левин, в то время как говорил, сам чувствовал это.
“Oh, this is such an original fellow!” said Stepan Arkadyevitch with his most soothing, almond-oil smile. “But come along; I think they’re voting....”
— О, это такой оригинал! — сказал Степан Аркадьич со своею самою миндальною улыбкой. — Пойдемте однако, кажется, баллотируют...
And they separated.
И они разошлись.
“I can’t understand,” said Sergey Ivanovitch, who had observed his brother’s clumsiness, “I can’t understand how anyone can be so absolutely devoid of political tact. That’s where we Russians are so deficient. The marshal of the province is our opponent, and with him you’re ami cochon, and you beg him to stand. Count Vronsky, now ... I’m not making a friend of him; he’s asked me to dinner, and I’m not going; but he’s one of our side—why make an enemy of him? Then you ask Nevyedovsky if he’s going to stand. That’s not a thing to do.”
— Я не понимаю, — сказал Сергей Иванович, заметивший неловкую выходку брата, — я не понимаю, как можно быть до такой степени лишенным всякого политического такта. Вот чего мы, Русские, не имеем. Губернский предводитель — наш противник, ты с ним ami cochon и просишь его баллотироваться. А граф Вронский... я друга себе из него не сделаю; он звал обедать, я не поеду к нему; но он наш, зачем же делать из него врага? Потом, ты спрашиваешь Неведовского, будет ли он баллотироваться. Это не делается.
“Oh, I don’t understand it at all! And it’s all such nonsense,” Levin answered gloomily.
— Ах, я ничего не понимаю! И всё это пустяки, — мрачно отвечал Левин.
“You say it’s all such nonsense, but as soon as you have anything to do with it, you make a muddle.”
— Вот ты говоришь, что всё это пустяки, а возьмешься, так всё путаешь.
Levin did not answer, and they walked together into the big room.
Левин замолчал, и они вместе вошли в большую залу.
The marshal of the province, though he was vaguely conscious in the air of some trap being prepared for him, and though he had not been called upon by all to stand, had still made up his mind to stand. All was silence in the room. The secretary announced in a loud voice that the captain of the guards, Mihail Stepanovitch Snetkov, would now be balloted for as marshal of the province.
Губернский предводитель, несмотря на то, что он чувствовал в воздухе приготовляемый ему подвох, и несмотря на то, что не все просили его, всё-таки решился баллотироваться. Всё в зале замолкло, секретарь громогласно объявил, что баллотируется в губернские предводители ротмистр гвардии Михаил Степанович Снетков.
The district marshals walked carrying plates, on which were balls, from their tables to the high table, and the election began.
Уездные предводители заходили с тарелочками, в которых были шары, от своих столов к губернскому, и начались выборы.
“Put it in the right side,” whispered Stepan Arkadyevitch, as with his brother Levin followed the marshal of his district to the table. But Levin had forgotten by now the calculations that had been explained to him, and was afraid Stepan Arkadyevitch might be mistaken in saying “the right side.” Surely Snetkov was the enemy. As he went up, he held the ball in his right hand, but thinking he was wrong, just at the box he changed to the left hand, and undoubtedly put the ball to the left. An adept in the business, standing at the box and seeing by the mere action of the elbow where each put his ball, scowled with annoyance. It was no good for him to use his insight.
— Направо клади, — шепнул Степан Аркадьич Левину, когда он вместе с братом вслед за предводителем подошел к столу. Но Левин забыл теперь тот расчет, который объясняли ему, и боялся, не ошибся ли Степан Аркадьич, сказав: «направо». Ведь Снетков был враг. Подойдя к ящику, он держал шар в правой, но, подумав, что ошибся, перед самым ящиком переложил шар в левую руку и, очевидно, потом положил налево. Знаток дела, стоявший у ящика, по одному движению локтя узнававший, кто куда положит, недовольно поморщился. Ему не на чем было упражнять свою проницательность.
Everything was still, and the counting of the balls was heard. Then a single voice rose and proclaimed the numbers for and against. The marshal had been voted for by a considerable majority. All was noise and eager movement towards the doors. Snetkov came in, and the nobles thronged round him, congratulating him.
Всё замолкло, и послышался счет шаров. Потом одинокий голос провозгласил число избирательных и неизбирательных. Предводитель был выбран значительным большинством. Всё зашумело и стремительно бросилось к двери. Снетков вошел, и дворянство окружило его поздравляя.
“Well, now is it over?” Levin asked Sergey Ivanovitch.
— Ну, теперь кончено? — спросил Левин у Сергея Ивановича.
“It’s only just beginning,” Sviazhsky said, replying for Sergey Ivanovitch with a smile. “Some other candidate may receive more votes than the marshal.”
— Только начинается, — улыбаясь сказал за Сергея Ивановича Свияжский. — Кандидат предводителя может получить больше шаров.
Levin had quite forgotten about that. Now he could only remember that there was some sort of trickery in it, but he was too bored to think what it was exactly. He felt depressed, and longed to get out of the crowd.
Левин совсем опять забыл про это. Он вспомнил только теперь, что тут была какая-то тонкость, но ему скучно было вспоминать, в чем она состояла. На него нашло уныние, и захотелось выбраться из этой толпы.
As no one was paying any attention to him, and no one apparently needed him, he quietly slipped away into the little room where the refreshments were, and again had a great sense of comfort when he saw the waiters. The little old waiter pressed him to have something, and Levin agreed. After eating a cutlet with beans and talking to the waiters of their former masters, Levin, not wishing to go back to the hall, where it was all so distasteful to him, proceeded to walk through the galleries. The galleries were full of fashionably dressed ladies, leaning over the balustrade and trying not to lose a single word of what was being said below. With the ladies were sitting and standing smart lawyers, high school teachers in spectacles, and officers. Everywhere they were talking of the election, and of how worried the marshal was, and how splendid the discussions had been. In one group Levin heard his brother’s praises. One lady was telling a lawyer:
Так как никто не обращал на него внимания и он, казалось, никому не был нужен, он потихоньку направился в маленькую залу, где закусывали, и почувствовал большое облегчение, опять увидав лакеев. Старичок-лакей предложил ему покушать, и Левин согласился. Съев котлетку с фасолью и поговорив с лакеем о прежних господах, Левин, не желая входить в залу, где ему было так неприятно, пошел пройтись на хоры. Хоры были полны нарядных дам, перегибавшихся через перила и старавшихся не проронить ни одного слова из того, что говорилось внизу. Около дам сидели и стояли элегантные адвокаты, учителя гимназии в очках и офицеры. Везде говорилось о выборах и о том, как измучался предводитель и как хороши были прения; в одной группе Левин слышал похвалу своему брату. Одна дама говорила адвокату:
“How glad I am I heard Koznishev! It’s worth losing one’s dinner. He’s exquisite! So clear and distinct all of it! There’s not one of you in the law courts that speaks like that. The only one is Meidel, and he’s not so eloquent by a long way.”
— Как я рада, что слышала Кознышева! Это стоит, чтобы поголодать. Прелесть! Как ясно и слышно всё! Вот у вас в суде никто так не говорит. Только один Майдель, и то он далеко не так красноречив.
Finding a free place, Levin leaned over the balustrade and began looking and listening.
Найдя свободное место у перил, Левин перегнулся и стал смотреть и слушать.
All the noblemen were sitting railed off behind barriers according to their districts. In the middle of the room stood a man in a uniform, who shouted in a loud, high voice:
Все дворяне сидели за перегородочками в своих уездах. По середине залы стоял человек в мундире и тонким, громким голосом провозглашал:
“As a candidate for the marshalship of the nobility of the province we call upon staff-captain Yevgeney Ivanovitch Apuhtin!” A dead silence followed, and then a weak old voice was heard: “Declined!”
— Баллотируется в кандидаты губернского предводителя дворянства штаб-ротмистр Евгений Иванович Апухтин! Наступило мертвое молчание и послышался один слабый старческий голос: — Отказался!
“We call upon the privy councilor Pyotr Petrovitch Bol,” the voice began again.
— Баллотируется надворный советник Петр Петрович Боль, — начинал опять голос.
“Declined!” a high boyish voice replied.
— Отказался! — раздавался молодой визгливый голос.
Again it began, and again “Declined.” And so it went on for about an hour. Levin, with his elbows on the balustrade, looked and listened. At first he wondered and wanted to know what it meant; then feeling sure that he could not make it out he began to be bored. Then recalling all the excitement and vindictiveness he had seen on all the faces, he felt sad; he made up his mind to go, and went downstairs. As he passed through the entry to the galleries he met a dejected high school boy walking up and down with tired-looking eyes. On the stairs he met a couple—a lady running quickly on her high heels and the jaunty deputy prosecutor.
Опять начиналось то же, и опять «отказался». Так продолжалось около часа. Левин, облокотившись на перила, смотрел и слушал. Сначала он удивлялся и хотел понять, что это значило; потом, убедившись, что понять этого он не может, ему стало скучно. Потом, вспомнив всё то волнение и озлобление, которые он видел на всех лицах, ему стало грустно: он решился уехать и пошел вниз. Проходя через сени хор, он встретил ходившего взад и вперед унылого гимназиста с подтекшими глазами. На лестнице же ему встретилась пара: дама, быстро бежавшая на каблучках, и легкий товарищ прокурора.
“I told you you weren’t late,” the deputy prosecutor was saying at the moment when Levin moved aside to let the lady pass.
— Я говорил вам, что не опоздаете, — сказал прокурор в то время, как Левин посторонился, пропуская даму.
Levin was on the stairs to the way out, and was just feeling in his waistcoat pocket for the number of his overcoat, when the secretary overtook him. “This way, please, Konstantin Dmitrievitch; they are voting.”
Левин уже был на выходной лестнице и доставал из жилетного кармана нумерок своей шубы, когда секретарь поймал его. — Пожалуйте, Константин Дмитрич, баллотируют.
The candidate who was being voted on was Nevyedovsky, who had so stoutly denied all idea of standing. Levin went up to the door of the room; it was locked. The secretary knocked, the door opened, and Levin was met by two red-faced gentlemen, who darted out.
В кандидаты баллотировался так решительно отказавшийся Неведовский. Левин подошел к двери в залу: она была заперта. Секретарь постучался, дверь отворилась, и навстречу Левину проюркнули два раскрасневшиеся помещика.
“I can’t stand any more of it,” said one red-faced gentleman.
— Мочи моей нет, — сказал один раскрасневшийся помещик.
After them the face of the marshal of the province was poked out. His face was dreadful-looking from exhaustion and dismay.
Вслед за помещиком высунулось лицо губернского предводителя. Лицо это было страшно от изнеможения и страха.
“I told you not to let anyone out!” he cried to the doorkeeper.
— Я тебе сказал не выпускать! — крикнул он сторожу.
“I let someone in, your excellency!”
— Я впустил, ваше превосходительство!
“Mercy on us!” and with a heavy sigh the marshal of the province walked with downcast head to the high table in the middle of the room, his legs staggering in his white trousers.
— Господи! — и, тяжело вздохнув, губернский предводитель, устало шмыгая в своих белых панталонах, опустив голову, пошел по средине залы к большому столу.
Nevyedovsky had scored a higher majority, as they had planned, and he was the new marshal of the province. Many people were amused, many were pleased and happy, many were in ecstasies, many were disgusted and unhappy. The former marshal of the province was in a state of despair, which he could not conceal. When Nevyedovsky went out of the room, the crowd thronged round him and followed him enthusiastically, just as they had followed the governor who had opened the meetings, and just as they had followed Snetkov when he was elected.
Неведовскому переложили, как и было рассчитано, и он был губернским предводителем. Многие были веселы, многие были довольны, счастливы, многие в восторге, многие недовольны и несчастливы. Губернский предводитель был в отчаянии, которого он не мог скрыть. Когда Неведовский пошел из залы, толпа окружила его и восторженно следовала за ним, так же как она следовала в первый день за губернатором, открывшим выборы, и так же как она следовала за Снетковым, когда тот был выбран.