The newly elected marshal and many of the successful party dined that day with Vronsky.
Вновь избранный губернский предводитель и многие из торжествующей партии новых обедали в этот день у Вронского.
Vronsky had come to the elections partly because he was bored in the country and wanted to show Anna his right to independence, and also to repay Sviazhsky by his support at the election for all the trouble he had taken for Vronsky at the district council election, but chiefly in order strictly to perform all those duties of a nobleman and landowner which he had taken upon himself. But he had not in the least expected that the election would so interest him, so keenly excite him, and that he would be so good at this kind of thing. He was quite a new man in the circle of the nobility of the province, but his success was unmistakable, and he was not wrong in supposing that he had already obtained a certain influence. This influence was due to his wealth and reputation, the capital house in the town lent him by his old friend Shirkov, who had a post in the department of finances and was director of a flourishing bank in Kashin; the excellent cook Vronsky had brought from the country, and his friendship with the governor, who was a schoolfellow of Vronsky’s—a schoolfellow he had patronized and protected indeed. But what contributed more than all to his success was his direct, equable manner with everyone, which very quickly made the majority of the noblemen reverse the current opinion of his supposed haughtiness. He was himself conscious that, except that whimsical gentleman married to Kitty Shtcherbatskaya, who had à propos de bottes poured out a stream of irrelevant absurdities with such spiteful fury, every nobleman with whom he had made acquaintance had become his adherent. He saw clearly, and other people recognized it, too, that he had done a great deal to secure the success of Nevyedovsky. And now at his own table, celebrating Nevyedovsky’s election, he was experiencing an agreeable sense of triumph over the success of his candidate. The election itself had so fascinated him that, if he could succeed in getting married during the next three years, he began to think of standing himself—much as after winning a race ridden by a jockey, he had longed to ride a race himself.
Вронский приехал на выборы и потому, что ему было скучно в деревне и нужно было заявить свои права на свободу пред Анной, и для того, чтоб отплатить Свияжскому поддержкой на выборах за все его хлопоты для Вронского на земских выборах, и более всего для того, чтобы строго исполнить все обязанности того положения дворянина и землевладельца, которое он себе избрал. Но он никак не ожидал, чтоб это дело выборов так заняло его, так забрало за живое и чтоб он мог так хорошо делать это дело. Он был совершенно новый человек в кругу дворян, но, очевидно, имел успех и не ошибался, думая, что приобрел уже влияние между дворянами. Влиянию его содействовало: его богатство и знатность; прекрасное помещение в городе, которое уступил ему старый знакомый, Ширков, занимавшийся финансовыми делами и учредивший процветающий банк в Кашине; отличный повар Вронского, привезенный из деревни; дружба с губернатором, который был товарищем, и еще покровительствуемым товарищем, Вронского; а более всего — простые, ровные ко всем отношения, очень скоро заставившие большинство дворян изменить суждение о его мнимой гордости. Он чувствовал сам, что, кроме этого шального господина, женатого на Кити Щербацкой, который à propos de bottes с бешеною злобой наговорил ему кучу ни к чему нейдущих глупостей, каждый дворянин, с которым он знакомился, делался его сторонником. Он ясно видел, и другие признавали это, что успеху Неведовского очень много содействовал он. И теперь у себя за столом, празднуя выбор Неведовского, он испытывал приятное чувство торжества за своего избранника. Самые выборы так заманили его, что, если он будет женат к будущему трехлетию, он и сам подумывал баллотироваться, — в роде того, как после выигрыша приза чрез жокея ему захотелось скакать самому.
Today he was celebrating the success of his jockey. Vronsky sat at the head of the table, on his right hand sat the young governor, a general of high rank. To all the rest he was the chief man in the province, who had solemnly opened the elections with his speech, and aroused a feeling of respect and even of awe in many people, as Vronsky saw; to Vronsky he was little Katka Maslov—that had been his nickname in the Pages’ Corps—whom he felt to be shy and tried to mettre à son aise. On the left hand sat Nevyedovsky with his youthful, stubborn, and malignant face. With him Vronsky was simple and deferential.
Теперь же праздновался выигрыш жокея. Вронский сидел в голове стола, по правую руку его сидел молодой губернатор, свитский генерал. Для всех это был хозяин губернии, торжественно открывавший выборы, говоривший речь и возбуждавший и уважение и раболепность во многих, как видел Вронский; для Вронского же это был Маслов Катька, — такое было у него прозвище в Пажеском Корпусе, — конфузившийся пред ним, и которого Вронский старался mettre à son aise. По левую руку сидел Неведовский со своим юным, непоколебимым и ядовитым лицом. С ним Вронский был прост и уважителен.
Sviazhsky took his failure very light-heartedly. It was indeed no failure in his eyes, as he said himself, turning, glass in hand, to Nevyedovsky; they could not have found a better representative of the new movement, which the nobility ought to follow. And so every honest person, as he said, was on the side of today’s success and was rejoicing over it.
Свияжский переносил свою неудачу весело. Это даже не была неудача для него, как он и сам сказал, с бокалом обращаясь к Неведовскому: лучше нельзя было найти представителя того нового направления, которому должно последовать дворянство. И потому всё честное, как он сказал, стояло на стороне нынешнего успеха и торжествовало его.
Stepan Arkadyevitch was glad, too, that he was having a good time, and that everyone was pleased. The episode of the elections served as a good occasion for a capital dinner. Sviazhsky comically imitated the tearful discourse of the marshal, and observed, addressing Nevyedovsky, that his excellency would have to select another more complicated method of auditing the accounts than tears. Another nobleman jocosely described how footmen in stockings had been ordered for the marshal’s ball, and how now they would have to be sent back unless the new marshal would give a ball with footmen in stockings.
Степан Аркадьич был тоже рад, что весело провел время и что все довольны. За прекрасным обедом перебирались эпизоды выборов. Свияжский комически передал слезливую речь предводителя и заметил, обращаясь к Неведовскому, что его превосходительству придется избрать другую, более сложную, чем слезы, поверку сумм. Другой шутливый дворянин рассказал, как выписаны были лакеи в чулках для бала губернского предводителя и как теперь их придется отослать назад, если новый губернский предводитель не даст бала с лакеями в чулках.
Continually during dinner they said of Nevyedovsky: “our marshal,” and “your excellency.”
Беспрестанно во время обеда, обращаясь к Неведовскому, говорили: «наш губернский предводитель» и «ваше превосходительство».
This was said with the same pleasure with which a bride is called “Madame” and her husband’s name. Nevyedovsky affected to be not merely indifferent but scornful of this appellation, but it was obvious that he was highly delighted, and had to keep a curb on himself not to betray the triumph which was unsuitable to their new liberal tone.
Это говорилось с тем же удовольствием, с каким молодую женщину называют «madame» и по имени мужа. Неведовский делал вид, что он не только равнодушен, но и презирает это звание, но очевидно было, что он счастлив и держит себя под уздцы, чтобы не выразить восторга, не подобающего той новой, либеральной среде, в которой все находились.
After dinner several telegrams were sent to people interested in the result of the election. And Stepan Arkadyevitch, who was in high good humor, sent Darya Alexandrovna a telegram: “Nevyedovsky elected by twenty votes. Congratulations. Tell people.” He dictated it aloud, saying: “We must let them share our rejoicing.” Darya Alexandrovna, getting the message, simply sighed over the rouble wasted on it, and understood that it was an after-dinner affair. She knew Stiva had a weakness after dining for faire jouer le télégraphe.
За обедом было послано несколько телеграмм людям, интересовавшимся ходом выборов. И Степан Аркадьич, которому было очень весело, послал Дарье Александровне телеграмму такого содержания: «Неведовский выбран двенадцатью шарами. Поздравляю. Передай». Он продиктовал ее вслух, заметив: «надо их порадовать». Дарья же Александровна, получив депешу, только вздохнула о рубле за телеграмму и поняла, что дело было в конце обеда. Она знала, что Стива имеет слабость в конце обедов «faire jouer le télégraphe».
Everything, together with the excellent dinner and the wine, not from Russian merchants, but imported direct from abroad, was extremely dignified, simple, and enjoyable. The party—some twenty—had been selected by Sviazhsky from among the more active new liberals, all of the same way of thinking, who were at the same time clever and well bred. They drank, also half in jest, to the health of the new marshal of the province, of the governor, of the bank director, and of “our amiable host.”
Всё было, вместе с отличным обедом и винами не от русских виноторговцев, а прямо заграничной разливки, очень благородно, просто и весело. Кружок людей в двадцать человек был подобран Свияжским из единомышленных, либеральных, новых деятелей и вместе остроумных и порядочных. Пили тосты, тоже полушутливые, и за нового губернского предводителя, и за губернатора, и за директора банка, и за «любезного нашего хозяина».
Vronsky was satisfied. He had never expected to find so pleasant a tone in the provinces.
Вронский был доволен. Он никак не ожидал такого милого тона в провинции.
Towards the end of dinner it was still more lively. The governor asked Vronsky to come to a concert for the benefit of the Servians which his wife, who was anxious to make his acquaintance, had been getting up.
В конце обеда стало еще веселее. Губернатор просил Вронского ехать в концерт в пользу братии, который устраивала его жена, желающая с ним познакомиться.
“There’ll be a ball, and you’ll see the belle of the province. Worth seeing, really.”
— Там будет бал, и ты увидишь нашу красавицу. В самом деле, замечательно.
“Not in my line,” Vronsky answered. He liked that English phrase. But he smiled, and promised to come.
— Not in my line, — отвечал Вронский, любивший это выражение, но улыбнулся и обещал приехать.
Before they rose from the table, when all of them were smoking, Vronsky’s valet went up to him with a letter on a tray.
Уже пред выходом из-за стола, когда все закурили, камердинер Вронского подошел к нему с письмом на подносе.
“From Vozdvizhenskoe by special messenger,” he said with a significant expression.
— Из Воздвиженского с нарочным, — сказал он с значительным выражением.
“Astonishing! how like he is to the deputy prosecutor Sventitsky,” said one of the guests in French of the valet, while Vronsky, frowning, read the letter.
— Удивительно, как он похож на товарища прокурора Свентицкого, — сказал один из гостей по-французски про камердинера в то время, как Вронский хмурясь читал письмо.
The letter was from Anna. Before he read the letter, he knew its contents. Expecting the elections to be over in five days, he had promised to be back on Friday. Today was Saturday, and he knew that the letter contained reproaches for not being back at the time fixed. The letter he had sent the previous evening had probably not reached her yet.
Письмо было от Анны. Еще прежде чем он прочел письмо, он уже знал его содержание. Предполагая, что выборы кончатся в пять дней, он обещал вернуться в пятницу. Нынче была суббота, и он знал, что содержанием письма были упреки в том, что он не вернулся во-время. Письмо, которое он послал вчера вечером, вероятно, не дошло еще.
The letter was what he had expected, but the form of it was unexpected, and particularly disagreeable to him. “Annie is very ill, the doctor says it may be inflammation. I am losing my head all alone. Princess Varvara is no help, but a hindrance. I expected you the day before yesterday, and yesterday, and now I am sending to find out where you are and what you are doing. I wanted to come myself, but thought better of it, knowing you would dislike it. Send some answer, that I may know what to do.”
Содержание было то самое, как он ожидал, но форма была неожиданная и особенно неприятная ему. «Ани очень больна, доктор говорит, что может быть воспаление. Я одна теряю голову. Княжна Варвара не помощница, а помеха. Я ждала тебя третьего дня, вчера и теперь посылаю узнать, где ты и что ты? Я сама хотела ехать, но раздумала, зная, что это будет тебе неприятно. Дай ответ какой-нибудь, чтоб я знала, что делать».
The child ill, yet she had thought of coming herself. Their daughter ill, and this hostile tone.
Ребенок болен, а она сама хотела ехать. Дочь больна, и этот враждебный тон.
The innocent festivities over the election, and this gloomy, burdensome love to which he had to return struck Vronsky by their contrast. But he had to go, and by the first train that night he set off home.
Это невинное веселье выборов и та мрачная, тяжелая любовь, к которой он должен был вернуться, поразили Вронского своею противоположностью. Но надо было ехать, и он по первому поезду, в ночь, уехал к себе.