Before Vronsky’s departure for the elections, Anna had reflected that the scenes constantly repeated between them each time he left home, might only make him cold to her instead of attaching him to her, and resolved to do all she could to control herself so as to bear the parting with composure. But the cold, severe glance with which he had looked at her when he came to tell her he was going had wounded her, and before he had started her peace of mind was destroyed.
Перед отъездом Вронского на выборы, обдумав то, что те сцены, которые повторялись между ними при каждом его отъезде, могут только охладить, а не привязать его, Анна решилась сделать над собой все возможные усилия, чтобы спокойно переносить разлуку с ним. Но тот холодный, строгий взгляд, которым он посмотрел на нее, когда пришел объявить о своем отъезде, оскорбил ее, и еще он не уехал, как спокойствие ее уже было разрушено.
In solitude afterwards, thinking over that glance which had expressed his right to freedom, she came, as she always did, to the same point—the sense of her own humiliation. “He has the right to go away when and where he chooses. Not simply to go away, but to leave me. He has every right, and I have none. But knowing that, he ought not to do it. What has he done, though?... He looked at me with a cold, severe expression. Of course that is something indefinable, impalpable, but it has never been so before, and that glance means a great deal,” she thought. “That glance shows the beginning of indifference.”
В одиночестве потом передумывая этот взгляд, который выражал право на свободу, она пришла, как и всегда, к одному — к сознанию своего унижения. «Он имеет право уехать когда и куда он хочет. Не только уехать, но оставить меня. Он имеет все права, я не имею никаких. Но, зная это, он не должен был этого делать». «Однако что же он сделал?... Он посмотрел на меня с холодным, строгим выражением. Разумеется, это неопределимо, неосязаемо, но этого не было прежде, и этот взгляд многое значит, — думала она. — Этот взгляд показывает, что начинается охлаждение».
And though she felt sure that a coldness was beginning, there was nothing she could do, she could not in any way alter her relations to him. Just as before, only by love and by charm could she keep him. And so, just as before, only by occupation in the day, by morphine at night, could she stifle the fearful thought of what would be if he ceased to love her. It is true there was still one means; not to keep him—for that she wanted nothing more than his love—but to be nearer to him, to be in such a position that he would not leave her. That means was divorce and marriage. And she began to long for that, and made up her mind to agree to it the first time he or Stiva approached her on the subject.
И хотя она убедилась, что начинается охлаждение, ей всё-таки нечего было делать, нельзя было ни в чем изменить своих отношений к нему. Точно так же как прежде, одною любовью и привлекательностью она могла удержать его. И так же как прежде, занятиями днем и морфином по ночам она могла заглушать страшные мысли о том, что будет, если он разлюбит ее. Правда, было еще одно средство: не удерживать его, — для этого она не хотела ничего другого, кроме его любви, — но сблизиться с ним, быть в таком положении, чтоб он не покидал ее. Это средство было развод и брак. И она стала желать этого и решилась согласиться в первый же раз, как он или Стива заговорят ей об этом.
Absorbed in such thoughts, she passed five days without him, the five days that he was to be at the elections.
В таких мыслях она провела без него пять дней, те самые, которые он должен был находиться в отсутствии.
Walks, conversation with Princess Varvara, visits to the hospital, and, most of all, reading—reading of one book after another—filled up her time. But on the sixth day, when the coachman came back without him, she felt that now she was utterly incapable of stifling the thought of him and of what he was doing there, just at that time her little girl was taken ill. Anna began to look after her, but even that did not distract her mind, especially as the illness was not serious. However hard she tried, she could not love this little child, and to feign love was beyond her powers. Towards the evening of that day, still alone, Anna was in such a panic about him that she decided to start for the town, but on second thoughts wrote him the contradictory letter that Vronsky received, and without reading it through, sent it off by a special messenger. The next morning she received his letter and regretted her own. She dreaded a repetition of the severe look he had flung at her at parting, especially when he knew that the baby was not dangerously ill. But still she was glad she had written to him. At this moment Anna was positively admitting to herself that she was a burden to him, that he would relinquish his freedom regretfully to return to her, and in spite of that she was glad he was coming. Let him weary of her, but he would be here with her, so that she would see him, would know of every action he took.
Прогулки, беседы с княжной Варварой, посещения больницы, а главное, чтение, чтение одной книги за другой занимали ее время. Но на шестой день, когда кучер вернулся без него, она почувствовала, что уже не в силах ничем заглушать мысль о нем и о том, что он там делает. В это самое время дочь ее заболела. Анна взялась ходить за нею, но и это не развлекло ее, тем более что болезнь не была опасна. Как она ни старалась, она не могла любить эту девочку, а притворяться в любви она не могла. К вечеру этого дня, оставшись одна, Анна почувствовала такой страх за него, что решилась было ехать в город, но, раздумав хорошенько, написала то противоречивое письмо, которое получил Вронский, и, не перечтя его, послала с нарочным. На другое утро она получила его письмо и раскаялась в своем. Она с ужасом ожидала повторения того строгого взгляда, который он бросил на нее, уезжая, особенно когда он узнает, что девочка не была опасно больна. Но всё-таки она была рада, что написала ему. Теперь Анна уж признавалась себе, что он тяготится ею, что он с сожалением бросает свою свободу, чтобы вернуться к ней, и, несмотря на то, она рада была, что он приедет. Пускай он тяготится, но будет тут с нею, чтоб она видела его, знала каждое его движение.
She was sitting in the drawing-room near a lamp, with a new volume of Taine, and as she read, listening to the sound of the wind outside, and every minute expecting the carriage to arrive. Several times she had fancied she heard the sound of wheels, but she had been mistaken. At last she heard not the sound of wheels, but the coachman’s shout and the dull rumble in the covered entry. Even Princess Varvara, playing patience, confirmed this, and Anna, flushing hotly, got up; but instead of going down, as she had done twice before, she stood still. She suddenly felt ashamed of her duplicity, but even more she dreaded how he might meet her. All feeling of wounded pride had passed now; she was only afraid of the expression of his displeasure. She remembered that her child had been perfectly well again for the last two days. She felt positively vexed with her for getting better from the very moment her letter was sent off. Then she thought of him, that he was here, all of him, with his hands, his eyes. She heard his voice. And forgetting everything, she ran joyfully to meet him.
Она сидела в гостиной, под лампой, с новою книгой Тэна и читала, прислушиваясь к звукам ветра на дворе и ожидая каждую минуту приезда экипажа. Несколько раз ей казалось, что она слышала звуки колес, но она ошибалась; наконец послышались не только звуки колес, но и покрик кучера и глухой звук в крытом подъезде. Даже княжна Варвара, делавшая пасьянс, подтвердила это, и Анна, вспыхнув, встала, но, вместо того чтоб итти вниз, как она прежде два раза ходила, она остановилась. Ей вдруг стало стыдно за свой обман, но более всего страшно за то, как он примет ее. Чувство оскорбления уже прошло; она только боялась выражения его неудовольствия. Она вспомнила, что дочь уже второй день была совсем здорова. Ей даже досадно стало на нее за то, что она оправилась как раз в то время, как было послано письмо. Потом она вспомнила его, что он тут, весь, со своими руками, глазами. Она услыхала его голос. И забыв всё, радостно побежала ему навстречу.
“Well, how is Annie?” he said timidly from below, looking up to Anna as she ran down to him.
— Ну, что Ани? — робко сказал он снизу, глядя на сбегавшую к нему Анну.
He was sitting on a chair, and a footman was pulling off his warm over-boot.
Он сидел на стуле, и лакей стаскивал с него теплый сапог.
“Oh, she is better.”
— Ничего, ей лучше.
“And you?” he said, shaking himself.
— А ты? — сказал он отряхиваясь.
She took his hand in both of hers, and drew it to her waist, never taking her eyes off him.
Она взяла его обеими руками за руку и потянула ее к своей талии, не спуская с него глаз.
“Well, I’m glad,” he said, coldly scanning her, her hair, her dress, which he knew she had put on for him. All was charming, but how many times it had charmed him! And the stern, stony expression that she so dreaded settled upon his face.
— Ну, я очень рад, — сказал он, холодно оглядывая ее, ее прическу, ее платье, которые он знал, что она надела для него. Всё это нравилось ему, но уже столько раз нравилось! И то строго-каменное выражение, которого она так боялась, остановилось на его лице.
“Well, I’m glad. And are you well?” he said, wiping his damp beard with his handkerchief and kissing her hand.
— Ну, я очень рад. А ты здорова? — сказал он, отерев платком мокрую бороду и целуя ее руку.
“Never mind,” she thought, “only let him be here, and so long as he’s here he cannot, he dare not, cease to love me.”
«Всё равно, — думала она, — только бы он был тут, а когда он тут, он не может, не смеет не любить меня».
The evening was spent happily and gaily in the presence of Princess Varvara, who complained to him that Anna had been taking morphine in his absence.
Вечер прошел счастливо и весело при княжне Варваре, которая жаловалась ему, что Анна без него принимала морфин.
“What am I to do? I couldn’t sleep.... My thoughts prevented me. When he’s here I never take it—hardly ever.”
— Что ж делать? Я не могла спать... Мысли мешали. При нем я никогда не принимаю. Почти никогда.
He told her about the election, and Anna knew how by adroit questions to bring him to what gave him most pleasure—his own success. She told him of everything that interested him at home; and all that she told him was of the most cheerful description.
Он рассказал про выборы, и Анна умела вопросами вызвать его на то самое, что веселило его, — на его успех. Она рассказала ему всё, что интересовало его дома. И все сведения ее были самые веселые.
But late in the evening, when they were alone, Anna, seeing that she had regained complete possession of him, wanted to erase the painful impression of the glance he had given her for her letter. She said:
Но поздно вечером, когда они остались одни, Анна, видя, что она опять вполне овладела им, захотела стереть то тяжелое впечатление взгляда за письмо. Она сказала:
“Tell me frankly, you were vexed at getting my letter, and you didn’t believe me?”
— А признайся, тебе досадно было получить письмо, и ты не поверил мне?
As soon as she had said it, she felt that however warm his feelings were to her, he had not forgiven her for that.
Только что она сказала это, она поняла, что, как ни любовно он был теперь расположен к ней, он этого не простил ей.
“Yes,” he said, “the letter was so strange. First, Annie ill, and then you thought of coming yourself.”
— Да, — сказал он. — Письмо было такое странное. То Ани больна, то ты сама хотела приехать.
“It was all the truth.”
— Это всё было правда.
“Oh, I don’t doubt it.”
— Да я и не сомневаюсь.
“Yes, you do doubt it. You are vexed, I see.”
— Нет, ты сомневаешься. Ты недоволен, я вижу.
“Not for one moment. I’m only vexed, that’s true, that you seem somehow unwilling to admit that there are duties....”
— Ни одной минуты. Я только недоволен, это правда, тем, что ты как будто не хочешь допустить, что есть обязанности...
“The duty of going to a concert....”
— Обязанности ехать в концерт...
“But we won’t talk about it,” he said.
— Но не будем говорить, — сказал он.
“Why not talk about it?” she said.
— Почему же не говорить? — сказала она.
“I only meant to say that matters of real importance may turn up. Now, for instance, I shall have to go to Moscow to arrange about the house.... Oh, Anna, why are you so irritable? Don’t you know that I can’t live without you?”
— Я только хочу сказать, что могут встретиться дела необходимые. Вот теперь мне надо будет ехать в Москву, по делу дома... Ах, Анна, почему ты так раздражительна? Разве ты не знаешь, что я не могу без тебя жить?
“If so,” said Anna, her voice suddenly changing, “it means that you are sick of this life.... Yes, you will come for a day and go away, as men do....”
— А если так, — сказала Анна вдруг изменившимся голосом, — то ты тяготишься этою жизнью... Да, ты приедешь на день и уедешь, как поступают...
“Anna, that’s cruel. I am ready to give up my whole life.”
— Анна, это жестоко. Я всю жизнь готов отдать...
But she did not hear him.
Но она не слушала его.
“If you go to Moscow, I will go too. I will not stay here. Either we must separate or else live together.”
— Если ты поедешь в Москву, то и я поеду. Я не останусь здесь. Или мы должны разойтись, или жить вместе.
“Why, you know, that’s my one desire. But for that....”
— Ведь ты знаешь, что это одно мое желанье. Но для этого...
“We must get a divorce. I will write to him. I see I cannot go on like this.... But I will come with you to Moscow.”
— Надо развод? Я напишу ему. Я вижу, что я не могу так жить... Но я поеду с тобой в Москву.
“You talk as if you were threatening me. But I desire nothing so much as never to be parted from you,” said Vronsky, smiling.
— Точно ты угрожаешь мне. Да я ничего так не желаю, как не разлучаться с тобою, — улыбаясь сказал Вронский.
But as he said these words there gleamed in his eyes not merely a cold look, but the vindictive look of a man persecuted and made cruel.
Но не только холодный, злой взгляд человека преследуемого и ожесточенного блеснул в его главах, когда он говорил эти нежные слова.
She saw the look and correctly divined its meaning.
Она видела этот взгляд и верно угадала его значение.
“If so, it’s a calamity!” that glance told her. It was a moment’s impression, but she never forgot it.
«Если так, то это несчастие!» говорил этот его взгляд. Это было минутное впечатление, но она никогда уже не забыла его.
Anna wrote to her husband asking him about a divorce, and towards the end of November, taking leave of Princess Varvara, who wanted to go to Petersburg, she went with Vronsky to Moscow. Expecting every day an answer from Alexey Alexandrovitch, and after that the divorce, they now established themselves together like married people.
Анна написала письмо мужу, прося его о разводе, и в конце ноября, расставшись с княжной Варварой, которой надо было ехать в Петербург, вместе с Вронским переехала в Москву. Ожидая каждый день ответа Алексея Александровича и вслед затем развода, они поселились теперь супружески вместе.