“Go, please, go then and call on the Bols,” Kitty said to her husband, when he came in to see her at eleven o’clock before going out. “I know you are dining at the club; papa put down your name. But what are you going to do in the morning?”
— Так заезжай, пожалуйста, к Болям, — сказала Кити мужу, когда он в одиннадцать часов, пред тем как уехать из дома, зашел к ней. — Я знаю, что ты обедаешь в клубе, папа тебя записал. А утро что ты делаешь?
“I am only going to Katavasov,” answered Levin.
— Я к Катавасову только, — отвечал Левин.
“Why so early?”
— Что же так рано?
“He promised to introduce me to Metrov. I wanted to talk to him about my work. He’s a distinguished scientific man from Petersburg,” said Levin.
— Он обещал меня познакомить с Метровым. Мне хотелось поговорить с ним о моей работе, это известный ученый петербургский, — сказал Левин.
“Yes; wasn’t it his article you were praising so? Well, and after that?” said Kitty.
— Да, это его статью ты так хвалил? Ну, а потом? — сказала Кити.
“I shall go to the court, perhaps, about my sister’s business.”
— Еще в суд, может быть, заеду по делу сестры.
“And the concert?” she queried.
— А в концерт? — спросила она.
“I shan’t go there all alone.”
— Да что я поеду один!
“No? do go; there are going to be some new things.... That interested you so. I should certainly go.”
— Нет, поезжай; там дают эти новые вещи... Это тебя так интересовало. Я бы непременно поехала.
“Well, anyway, I shall come home before dinner,” he said, looking at his watch.
— Ну, во всяком случае я заеду домой пред обедом, — сказал он, глядя на часы.
“Put on your frock coat, so that you can go straight to call on Countess Bola.”
— Надень же сюртук, чтобы прямо заехать к графине Боль.
“But is it absolutely necessary?”
— Да разве это непременно нужно?
“Oh, absolutely! He has been to see us. Come, what is it? You go in, sit down, talk for five minutes of the weather, get up and go away.”
— Ах, непременно! Он был у нас. Ну, что тебе стоит? Заедешь, сядешь, поговоришь пять минут о погоде, встанешь и уедешь.
“Oh, you wouldn’t believe it! I’ve got so out of the way of all this that it makes me feel positively ashamed. It’s such a horrible thing to do! A complete outsider walks in, sits down, stays on with nothing to do, wastes their time and worries himself, and walks away!”
— Ну, ты не поверишь, я так от этого отвык, что это-то мне и совестно. Как это? Пришел чужой человек, сел, посидел безо всякого дела, им помешал, себя расстроил и ушел.
Kitty laughed.
Кити засмеялась.
“Why, I suppose you used to pay calls before you were married, didn’t you?”
— Да ведь ты делал визиты холостым? — сказала она.
“Yes, I did, but I always felt ashamed, and now I’m so out of the way of it that, by Jove! I’d sooner go two days running without my dinner than pay this call! One’s so ashamed! I feel all the while that they’re annoyed, that they’re saying, ‘What has he come for?’”
— Делал, но всегда бывало совестно, а теперь так отвык, что, ей Богу, лучше два дня не обедать вместо этого визита. Так совестно! Мне всё кажется, что они обидятся, скажут: зачем это ты приходил без дела?
“No, they won’t. I’ll answer for that,” said Kitty, looking into his face with a laugh. She took his hand. “Well, good-bye.... Do go, please.”
— Нет, не обидятся. Уж я за это тебе отвечаю, — сказала Кити, со смехом глядя на его лицо. Она взяла его за руку. — Ну, прощай... Поезжай, пожалуйста.
He was just going out after kissing his wife’s hand, when she stopped him.
Он уже хотел уходить, поцеловав руку жены, когда она остановила его.
“Kostya, do you know I’ve only fifty roubles left?”
— Костя, ты знаешь, что у меня уж остается только пятьдесят рублей.
“Oh, all right, I’ll go to the bank and get some. How much?” he said, with the expression of dissatisfaction she knew so well.
— Ну что ж, я заеду возьму из Банка. Сколько? — сказал он с знакомым ей выражением неудовольствия.
“No, wait a minute.” She held his hand. “Let’s talk about it, it worries me. I seem to spend nothing unnecessary, but money seems to fly away simply. We don’t manage well, somehow.”
— Нет, ты постой. — Она удержала его за руку. — Поговорим, меня это беспокоит. Я, кажется, ничего лишнего не плачу, а деньги так и плывут. Что-нибудь мы не так делаем.
“Oh, it’s all right,” he said with a little cough, looking at her from under his brows.
— Нисколько, — сказал он, откашливаясь и глядя на нее исподлобья.
That cough she knew well. It was a sign of intense dissatisfaction, not with her, but with himself. He certainly was displeased not at so much money being spent, but at being reminded of what he, knowing something was unsatisfactory, wanted to forget.
Это откашливанье она знала. Это был признак его сильного недовольства, не на нее, а на самого себя. Он действительно был недоволен, но не тем, что денег вышло много, а что ему напоминают то, о чем он, зная, что в этом что-то неладно, желает забыть.
“I have told Sokolov to sell the wheat, and to borrow an advance on the mill. We shall have money enough in any case.”
— Я велел Соколову продать пшеницу и за мельницу взять вперед. Деньги будут во всяком случае.
“Yes, but I’m afraid that altogether....”
— Нет, но я боюсь, что вообще много...
“Oh, it’s all right, all right,” he repeated. “Well, good-bye, darling.”
— Нисколько, нисколько, — повторял он. — Ну, прощай, душенька.
“No, I’m really sorry sometimes that I listened to mamma. How nice it would have been in the country! As it is, I’m worrying you all, and we’re wasting our money.”
— Нет, право, я иногда жалею, что послушалась мама. Как бы хорошо было в деревне! А то я вас всех измучала, и деньги мы тратим...
“Not at all, not at all. Not once since I’ve been married have I said that things could have been better than they are....”
— Нисколько, нисколько. Ни разу еще не было с тех пор, как я женат, чтоб я сказал, что лучше было бы иначе, чем как есть...
“Truly?” she said, looking into his eyes.
— Правда? — сказала она, глядя ему в глаза.
He had said it without thinking, simply to console her. But when he glanced at her and saw those sweet truthful eyes fastened questioningly on him, he repeated it with his whole heart. “I was positively forgetting her,” he thought. And he remembered what was before them, so soon to come.
Он сказал это не думая, только чтоб утешить ее. Но когда он, взглянув на нее, увидал, что эти правдивые милые глаза вопросительно устремлены на него, он повторил то же уже от всей души. «Я решительно забываю ее», подумал он. И он вспомнил то, что так скоро ожидало их.
“Will it be soon? How do you feel?” he whispered, taking her two hands.
— А скоро? Как ты чувствуешь? — прошептал он, взяв ее за обе руки.
“I have so often thought so, that now I don’t think about it or know anything about it.”
— Я столько раз думала, что теперь ничего не думаю и не знаю.
“And you’re not frightened?”
— И не страшно?
She smiled contemptuously.
Она презрительно усмехнулась.
“Not the least little bit,” she said.
— Ни капельки, — сказала она.
“Well, if anything happens, I shall be at Katavasov’s.”
— Так если что, я буду у Катавасова.
“No, nothing will happen, and don’t think about it. I’m going for a walk on the boulevard with papa. We’re going to see Dolly. I shall expect you before dinner. Oh, yes! Do you know that Dolly’s position is becoming utterly impossible? She’s in debt all round; she hasn’t a penny. We were talking yesterday with mamma and Arseny” (this was her sister’s husband Lvov), “and we determined to send you with him to talk to Stiva. It’s really unbearable. One can’t speak to papa about it.... But if you and he....”
— Нет, ничего не будет, и не думай. Я поеду с папа гулять на бульвар. Мы заедем к Долли. Пред обедом тебя жду. Ах, да! Ты знаешь, что положение Долли становится решительно невозможным? Она кругом должна, денег у нее нет. Мы вчера говорили с мама и с Арсением (так она звала мужа сестры Львовой) и решили тебя с ним напустить на Стиву. Это решительно невозможно. С папа нельзя говорить об этом... Но если бы ты и он...
“Why, what can we do?” said Levin.
— Ну что же мы можем? — сказал Левин.
“You’ll be at Arseny’s, anyway; talk to him, he will tell what we decided.”
— Всё-таки ты будешь у Арсения, поговори с ним; он тебе скажет, что мы решили.
“Oh, I agree to everything Arseny thinks beforehand. I’ll go and see him. By the way, if I do go to the concert, I’ll go with Natalia. Well, good-bye.”
— Ну, с Арсением я вперед на всё согласен. Так я заеду к нему. Кстати, если в концерт, то я с Натали и поеду. Ну, прощай.
On the steps Levin was stopped by his old servant Kouzma, who had been with him before his marriage, and now looked after their household in town.
На крыльце старый, еще холостой жизни слуга Кузьма, заведывавший городским хозяйством, остановил Левина.
“Beauty” (that was the left shaft-horse brought up from the country) “has been badly shod and is quite lame,” he said. “What does your honor wish to be done?”
— Красавчика (это была лошадь, левая дышловая, приведенная из деревни) перековали, а всё хромает, — сказал он. — Как прикажете?
During the first part of their stay in Moscow, Levin had used his own horses brought up from the country. He had tried to arrange this part of their expenses in the best and cheapest way possible; but it appeared that their own horses came dearer than hired horses, and they still hired too.
Первое время в Москве Левина занимали лошади, приведенные из деревни. Ему хотелось устроить эту часть как можно лучше и дешевле; но оказалось, что свои лошади обходились дороже извозчичьих, и извозчика всё-таки брали.
“Send for the veterinary, there may be a bruise.”
— Вели за коновалом послать, наминка, может быть.
“And for Katerina Alexandrovna?” asked Kouzma.
— Ну, а для Катерины Александровны? — спросил Кузьма.
Levin was not by now struck as he had been at first by the fact that to get from one end of Moscow to the other he had to have two powerful horses put into a heavy carriage, to take the carriage three miles through the snowy slush and to keep it standing there four hours, paying five roubles every time. Now it seemed quite natural.
Левина уже не поражало теперь, как в первое время его жизни в Москве, что для переезда с Воздвиженки на Сивцев Вражек нужно было запрягать в тяжелую карету пару сильных лошадей, провезти эту карету по снежному месиву четверть версты и стоять там четыре часа, заплатив за это пять рублей. Теперь уже это казалось ему натурально.
“Hire a pair for our carriage from the jobmaster,” said he.
— Вели извозчику привести пару в нашу карету, — сказал он.
And so, simply and easily, thanks to the facilities of town life, Levin settled a question which, in the country, would have called for so much personal trouble and exertion, and going out onto the steps, he called a sledge, sat down, and drove to Nikitsky. On the way he thought no more of money, but mused on the introduction that awaited him to the Petersburg savant, a writer on sociology, and what he would say to him about his book.
И, так просто и легко разрешив, благодаря городским условиям, затруднение, которое в деревне потребовало бы столько личного труда и внимания, Левин вышел на крыльцо и, кликнув извозчика, сел и поехал на Никитскую. Дорогой он уже не думал о деньгах, а размышлял о том, как он познакомится с петербургским ученым, занимающимся социологией, и будет говорить с ним о своей книге.
Only during the first days of his stay in Moscow Levin had been struck by the expenditure, strange to one living in the country, unproductive but inevitable, that was expected of him on every side. But by now he had grown used to it. That had happened to him in this matter which is said to happen to drunkards—the first glass sticks in the throat, the second flies down like a hawk, but after the third they’re like tiny little birds. When Levin had changed his first hundred-rouble note to pay for liveries for his footmen and hall-porter he could not help reflecting that these liveries were of no use to anyone—but they were indubitably necessary, to judge by the amazement of the princess and Kitty when he suggested that they might do without liveries,—that these liveries would cost the wages of two laborers for the summer, that is, would pay for about three hundred working days from Easter to Ash Wednesday, and each a day of hard work from early morning to late evening—and that hundred-rouble note did stick in his throat. But the next note, changed to pay for providing a dinner for their relations, that cost twenty-eight roubles, though it did excite in Levin the reflection that twenty-eight roubles meant nine measures of oats, which men would with groans and sweat have reaped and bound and thrashed and winnowed and sifted and sown,—this next one he parted with more easily. And now the notes he changed no longer aroused such reflections, and they flew off like little birds. Whether the labor devoted to obtaining the money corresponded to the pleasure given by what was bought with it, was a consideration he had long ago dismissed. His business calculation that there was a certain price below which he could not sell certain grain was forgotten too. The rye, for the price of which he had so long held out, had been sold for fifty kopecks a measure cheaper than it had been fetching a month ago. Even the consideration that with such an expenditure he could not go on living for a year without debt, that even had no force. Only one thing was essential: to have money in the bank, without inquiring where it came from, so as to know that one had the wherewithal to buy meat for tomorrow. And this condition had hitherto been fulfilled; he had always had the money in the bank. But now the money in the bank had gone, and he could not quite tell where to get the next installment. And this it was which, at the moment when Kitty had mentioned money, had disturbed him; but he had no time to think about it. He drove off, thinking of Katavasov and the meeting with Metrov that was before him.
Только в самое первое время в Москве те странные деревенскому жителю, непроизводительные, но неизбежные расходы, которые потребовались от него со всех сторон, поражали Левина. Но теперь он уже привык к ним. С ним случилось в этом отношении то, что, говорят, случается с пьяницами: первая рюмка — колòм, вторая соколòм, а после третьей — мелкими пташечками. Когда Левин разменял первую сторублевую бумажку на покупку ливрей лакею и швейцару, он невольно сообразил, что эти никому ненужные ливреи, но неизбежно необходимые, судя по тому, как удивились княгиня и Кити при намеке, что без ливреи можно обойтись, — что эти ливреи будут стоить двух летних работников, то есть около трехсот рабочих дней от Святой до заговень, и каждый день тяжкой работы с раннего утра до позднего вечера, — и эта сторублевая бумажка еще шла колòм. Но следующая, размененная на покупку провизии к обеду для родных, стоившей двадцать восемь рублей, хотя и вызвала в Левине воспоминание о том, что двадцать восемь рублей — это девять четвертей овса, который, потея и кряхтя, косили, вязали, молотили, веяли, подсевали и насыпали, — эта следующая пошла всё-таки легче. А теперь размениваемые бумажки уже давно не вызывали таких соображений и летели мелкими пташечками. Соответствует ли труд, положенный на приобретение денег, тому удовольствию, которое доставляет покупаемое на них, это соображение уж давно было потеряно. Расчет хозяйственный о том, что есть известная цена, ниже которой нельзя продать известный хлеб, тоже был забыт. Рожь, цену на которую он так долго выдерживал, была продана пятьюдесятью копейками на четверть дешевле, чем за нее давали месяц тому назад. Даже и расчет, что при таких расходах невозможно будет прожить весь год без долга, — и этот расчет уже не имел никакого значения. Только одно требовалось: иметь деньги в Банке, не спрашивая, откуда они, так, чтобы знать всегда, на что завтра купить говядины. И этот расчет до сих пор у него соблюдался: у него всегда были деньги в Банке. Но теперь деньги в Банке вышли, и он не знал хорошенько, откуда взять их. И это-то на минуту, когда Кити напомнила о деньгах, расстроило его; но ему некогда было думать об этом. Он ехал, размышляя о Катавасове и предстоящем знакомстве с Метровым.