Levin had on this visit to town seen a great deal of his old friend at the university, Professor Katavasov, whom he had not seen since his marriage. He liked in Katavasov the clearness and simplicity of his conception of life. Levin thought that the clearness of Katavasov’s conception of life was due to the poverty of his nature; Katavasov thought that the disconnectedness of Levin’s ideas was due to his lack of intellectual discipline; but Levin enjoyed Katavasov’s clearness, and Katavasov enjoyed the abundance of Levin’s untrained ideas, and they liked to meet and to discuss.
Левин в этот свой приезд сошелся опять близко с бывшим товарищем по университету, профессором Катаваcовым, с которым он не видался со времени своей женитьбы. Катавасов был ему приятен ясностию и простотой своего миросозерцания. Левин думал, что ясность миросозерцания Катавасова вытекала из бедности его натуры, Катавасов же думал, что непоследовательность мысли Левина вытекала из недостатка дисциплины его ума; но ясность Катавасова была приятна Левину, и обилие недисциплинованных мыслей Левина было приятно Катавасову, и они любили встречаться и спорить.
Levin had read Katavasov some parts of his book, and he had liked them. On the previous day Katavasov had met Levin at a public lecture and told him that the celebrated Metrov, whose article Levin had so much liked, was in Moscow, that he had been much interested by what Katavasov had told him about Levin’s work, and that he was coming to see him tomorrow at eleven, and would be very glad to make Levin’s acquaintance.
Левин читал Катавасову некоторые места из своего сочинения, и они понравились ему. Вчера, встретив Левина на публичной лекции, Катавасов сказал ему, что известный Метров, которого статья так понравилась Левину, находится в Москве и очень заинтересован тем, что ему сказал Катавасов о работе Левина, и что Метров будет у него завтра в одиннадцать часов и очень рад познакомиться с ним.
“You’re positively a reformed character, I’m glad to see,” said Katavasov, meeting Levin in the little drawing-room. “I heard the bell and thought: Impossible that it can be he at the exact time!... Well, what do you say to the Montenegrins now? They’re a race of warriors.”
— Решительно исправляетесь, батюшка, приятно видеть, — сказал Катавасов, встречая Левина в маленькой гостиной. — Я слышу звонок и думаю: не может быть, чтобы во-время... Ну что, каковы Черногорцы? По породе воины.
“Why, what’s happened?” asked Levin.
— А что? — спросил Левин.
Katavasov in a few words told him the last piece of news from the war, and going into his study, introduced Levin to a short, thick-set man of pleasant appearance. This was Metrov. The conversation touched for a brief space on politics and on how recent events were looked at in the higher spheres in Petersburg. Metrov repeated a saying that had reached him through a most trustworthy source, reported as having been uttered on this subject by the Tsar and one of the ministers. Katavasov had heard also on excellent authority that the Tsar had said something quite different. Levin tried to imagine circumstances in which both sayings might have been uttered, and the conversation on that topic dropped.
Катавасов в коротких словах передал ему последнее известие и, войдя в кабинет, познакомил Левина с невысоким, плотным, очень приятной наружности человеком. Это был Метров. Разговор остановился на короткое время на политике и на том, как смотрят в высших сферах в Петербурге на последние события. Метров передал известные ему из верного источника слова, будто бы сказанные по этому случаю Государем и одним из министров. Катавасов же слышал тоже за верное, что Государь сказал совсем другое. Левин постарался придумать такое положение, в котором и те и другие слова могли быть сказаны, и разговор на эту тему прекратился.
“Yes, here he’s written almost a book on the natural conditions of the laborer in relation to the land,” said Katavasov; “I’m not a specialist, but I, as a natural science man, was pleased at his not taking mankind as something outside biological laws; but, on the contrary, seeing his dependence on his surroundings, and in that dependence seeking the laws of his development.”
— Да вот написал почти книгу об естественных условиях рабочего в отношении к земле, — сказал Катавасов. — Я не специалист, но мне понравилось, как естественнику, то, что он не берет человечества как чего-то вне зоологических законов, а, напротив, видит зависимость его от среды и в этой зависимости отыскивает законы развития.
“That’s very interesting,” said Metrov.
— Это очень интересно, — сказал Метров.
“What I began precisely was to write a book on agriculture; but studying the chief instrument of agriculture, the laborer,” said Levin, reddening, “I could not help coming to quite unexpected results.”
— Я собственно начал писать сельскохозяйственную книгу, но невольно, занявшись главным орудием сельского хозяйства, рабочим, — сказал Левин краснея, — пришел к результатам совершенно неожиданным.
And Levin began carefully, as it were, feeling his ground, to expound his views. He knew Metrov had written an article against the generally accepted theory of political economy, but to what extent he could reckon on his sympathy with his own new views he did not know and could not guess from the clever and serene face of the learned man.
И Левин стал осторожно, как бы ощупывая почву, излагать свой взгляд. Он знал, что Метров написал статью против общепринятого политико-экономического учения, но до какой степени он мог надеяться на сочувствие в нем к своим новым взглядам, он не знал и не мог догадаться по умному и спокойному лицу ученого.
“But in what do you see the special characteristics of the Russian laborer?” said Metrov; “in his biological characteristics, so to speak, or in the condition in which he is placed?”
— Но в чем же вы видите особенные свойства русского рабочего? — сказал Метров. — В зоологических, так сказать, его свойствах или в тех условиях, в которых он находится?
Levin saw that there was an idea underlying this question with which he did not agree. But he went on explaining his own idea that the Russian laborer has a quite special view of the land, different from that of other people; and to support this proposition he made haste to add that in his opinion this attitude of the Russian peasant was due to the consciousness of his vocation to people vast unoccupied expanses in the East.
Левин видел, что в вопросе этом уже высказывалась мысль, с которою он был несогласен; но он продолжал излагать свою мысль, состоящую в том, что русский рабочий имеет совершенно особенный от других народов взгляд на землю. И чтобы доказать это положение, он поторопился прибавить, что, по его мнению, этот взгляд Русского народа вытекает из сознания им своего призвания заселить огромные, незанятые пространства на востоке.
“One may easily be led into error in basing any conclusion on the general vocation of a people,” said Metrov, interrupting Levin. “The condition of the laborer will always depend on his relation to the land and to capital.”
— Легко быть введену в заблуждение, делая заключение об общем призвании народа, — сказал Метров, перебивая Левина. — Состояние рабочего всегда будет зависеть от его отношения к земле и капиталу.
And without letting Levin finish explaining his idea, Metrov began expounding to him the special point of his own theory.
И уже не давая Левину досказать свою мысль, Метров начал излагать ему особенность своего учения.
In what the point of his theory lay, Levin did not understand, because he did not take the trouble to understand. He saw that Metrov, like other people, in spite of his own article, in which he had attacked the current theory of political economy, looked at the position of the Russian peasant simply from the point of view of capital, wages, and rent. He would indeed have been obliged to admit that in the eastern—much the larger—part of Russia rent was as yet nil, that for nine-tenths of the eighty millions of the Russian peasants wages took the form simply of food provided for themselves, and that capital does not so far exist except in the form of the most primitive tools. Yet it was only from that point of view that he considered every laborer, though in many points he differed from the economists and had his own theory of the wage-fund, which he expounded to Levin.
В чем состояла особенность его учения, Левин не понял, потому что и не трудился понимать: он видел, что Метров, так же как и другие, несмотря на свою статью, в которой он опровергал учение экономистов, смотрел всё-таки на положение русского рабочего только с точки зрения капитала, заработной платы и ренты. Хотя он и должен был признать, что в восточной, самой большой части России рента еще нуль, что заработная плата выражается для девяти десятых восьмидесятимиллионного русского населения только пропитанием самих себя и что капитал еще не существует иначе, как в виде самых первобытных орудий, но он только с этой точки зрения рассматривал всякого рабочего, хотя во многом и не соглашался с экономистами и имел свою новую теорию о заработной плате, которую он и изложил Левину.
Levin listened reluctantly, and at first made objections. He would have liked to interrupt Metrov, to explain his own thought, which in his opinion would have rendered further exposition of Metrov’s theories superfluous. But later on, feeling convinced that they looked at the matter so differently, that they could never understand one another, he did not even oppose his statements, but simply listened. Although what Metrov was saying was by now utterly devoid of interest for him, he yet experienced a certain satisfaction in listening to him. It flattered his vanity that such a learned man should explain his ideas to him so eagerly, with such intensity and confidence in Levin’s understanding of the subject, sometimes with a mere hint referring him to a whole aspect of the subject. He put this down to his own credit, unaware that Metrov, who had already discussed his theory over and over again with all his intimate friends, talked of it with special eagerness to every new person, and in general was eager to talk to anyone of any subject that interested him, even if still obscure to himself.
Левин слушал неохотно и сначала возражал. Ему хотелось перебить Метрова, чтобы сказать свою мысль, которая, по его мнению, должна была сделать излишним дальнейшее изложение. Но потом, убедившись, что они до такой степени различно смотрят на дело, что никогда не поймут друг друга, он уже и не противоречил и только слушал. Несмотря на то, что ему теперь уж вовсе не было интересно то, что говорил Метров, он испытывал однако некоторое удовольствие, слушая его. Самолюбие его было польщено тем, что такой ученый человек так охотно, с таким вниманием и доверием к знанию предмета Левиным, иногда одним намеком указывая на целую сторону дела, высказывал ему свои мысли. Он приписывал это своему достоинству, не зная того, что Метров, переговорив со всеми своими близкими, особенно охотно говорил об этом предмете с каждым новым человеком, да и вообще охотно говорил со всеми о занимавшем его, неясном еще ему самому предмете.
“We are late though,” said Katavasov, looking at his watch directly Metrov had finished his discourse.
— Однако мы опоздаем, — сказал Катавасов, взглянув на часы, как только Метров кончил свое изложение.
“Yes, there’s a meeting of the Society of Amateurs today in commemoration of the jubilee of Svintitch,” said Katavasov in answer to Levin’s inquiry. “Pyotr Ivanovitch and I were going. I’ve promised to deliver an address on his labors in zoology. Come along with us, it’s very interesting.”
— Да, нынче заседание в Обществе Любителей в память пятидесятилетнего юбилея Свинтича, — сказал Катавасов на вопрос Левина. — Мы собирались с Петром Иванычем. Я обещал прочесть об его трудах по зоологии. Поедем с нами, очень интересно.
“Yes, and indeed it’s time to start,” said Metrov. “Come with us, and from there, if you care to, come to my place. I should very much like to hear your work.”
— Да, и в самом деле пора, — сказал Метров. — Поедемте с нами, а оттуда, если угодно, ко мне. Я бы очень желал прослушать ваш труд.
“Oh, no! It’s no good yet, it’s unfinished. But I shall be very glad to go to the meeting.”
— Нет, что ж. Это так еще, не кончено. Но в заседание я очень рад.
“I say, friends, have you heard? He has handed in the separate report,” Katavasov called from the other room, where he was putting on his frock coat.
— Что ж, батюшка, слышали?. Подал отдельное мнение, — сказал Катавасов, в другой комнате надевавший фрак.
And a conversation sprang up upon the university question, which was a very important event that winter in Moscow. Three old professors in the council had not accepted the opinion of the younger professors. The young ones had registered a separate resolution. This, in the judgment of some people, was monstrous, in the judgment of others it was the simplest and most just thing to do, and the professors were split up into two parties.
И начался разговор об университетском вопросе. Университетский вопрос был очень важным событием в эту зиму в Москве. Три старые профессора в совете не приняли мнения молодых; молодые подали отдельное мнение. Мнение это, по суждению одних, было ужасное, по суждению других, было самое простое и справедливое мнение, и профессора разделились на две партии.
One party, to which Katavasov belonged, saw in the opposite party a scoundrelly betrayal and treachery, while the opposite party saw in them childishness and lack of respect for the authorities. Levin, though he did not belong to the university, had several times already during his stay in Moscow heard and talked about this matter, and had his own opinion on the subject. He took part in the conversation that was continued in the street, as they all three walked to the buildings of the old university.
Одни, к которым принадлежал Катавасов, видели в противной стороне подлый донос и обман; другие — мальчишество и неуважение к авторитетам. Левин, хотя и не принадлежавший к университету, несколько раз уже в свою бытность в Москве слышал и говорил об этом деле и имел свое составленное на этот счет мнение; он принял участие в разговоре, продолжавшемся и на улице, пока все трое дошли до здания Старого Университета.
The meeting had already begun. Round the cloth-covered table, at which Katavasov and Metrov seated themselves, there were some half-dozen persons, and one of these was bending close over a manuscript, reading something aloud. Levin sat down in one of the empty chairs that were standing round the table, and in a whisper asked a student sitting near what was being read. The student, eyeing Levin with displeasure, said:
Заседание уже началось. У стола, покрытого сукном, за который сели Катавасов и Метров, сидело шесть человек, и один из них, близко пригибаясь к рукописи, читал что-то. Левин сел на один из пустых стульев, стоявших вокруг стола, и шопотом спросил у сидевшего тут студента, что читают. Студент, недовольно оглядев Левина, сказал:
Though Levin was not interested in the biography, he could not help listening, and learned some new and interesting facts about the life of the distinguished man of science.
Хотя Левин и не интересовался биографией ученого, но невольно слушал и узнал кое-что интересного и нового о жизни знаменитого ученого.
When the reader had finished, the chairman thanked him and read some verses of the poet Ment sent him on the jubilee, and said a few words by way of thanks to the poet. Then Katavasov in his loud, ringing voice read his address on the scientific labors of the man whose jubilee was being kept.
Когда чтец кончил, председатель поблагодарил его и прочел присланные ему стихи поэта Мента на этот юбилей и несколько слов в благодарность стихотворцу. Потом Катавасов своим громким, крикливым голосом прочел свою записку об ученых трудах юбиляра.
When Katavasov had finished, Levin looked at his watch, saw it was past one, and thought that there would not be time before the concert to read Metrov his book, and indeed, he did not now care to do so. During the reading he had thought over their conversation. He saw distinctly now that though Metrov’s ideas might perhaps have value, his own ideas had a value too, and their ideas could only be made clear and lead to something if each worked separately in his chosen path, and that nothing would be gained by putting their ideas together. And having made up his mind to refuse Metrov’s invitation, Levin went up to him at the end of the meeting. Metrov introduced Levin to the chairman, with whom he was talking of the political news. Metrov told the chairman what he had already told Levin, and Levin made the same remarks on his news that he had already made that morning, but for the sake of variety he expressed also a new opinion which had only just struck him. After that the conversation turned again on the university question. As Levin had already heard it all, he made haste to tell Metrov that he was sorry he could not take advantage of his invitation, took leave, and drove to Lvov’s.
Когда Катавасов кончил, Левин посмотрел на часы, увидал, что уже второй час, и подумал, что он не успеет до концерта прочесть Метрову свое сочинение, да теперь ему уж и не хотелось этого. Он во время чтения думал тоже о бывшем разговоре. Ему теперь ясно было, что хотя мысли Метрова, может быть, и имеют значение, но и его мысли также имеют значение; мысли эти могут уясниться и привести к чему-нибудь, только когда каждый будет отдельно работать на избранном пути, а из сообщения этих мыслей ничего выйти не может. И, решившись отказаться от приглашения Метрова, Левин в конце заседания подошел к нему. Метров познакомил Левина с председателем, с которым он говорил о политической новости. При этом Метров рассказал председателю то же, что он рассказывал Левину, а Левин сделал те же замечания, которые он уже делал нынче утром, но для разнообразия высказал и свое новое мнение, которое тут же пришло ему в голову. После этого начался разговор опять об университетском вопросе. Так как Левин уже всё это слышал, он поторопился сказать Метрову, что сожалеет, что не может воспользоваться его приглашением, раскланялся и поехал ко Львову.