Levin reached the club just at the right time. Members and visitors were driving up as he arrived. Levin had not been at the club for a very long while—not since he lived in Moscow, when he was leaving the university and going into society. He remembered the club, the external details of its arrangement, but he had completely forgotten the impression it had made on him in old days. But as soon as, driving into the wide semicircular court and getting out of the sledge, he mounted the steps, and the hall-porter, adorned with a crossway scarf, noiselessly opened the door to him with a bow; as soon as he saw in the porter’s room the cloaks and galoshes of members who thought it less trouble to take them off downstairs; as soon as he heard the mysterious ringing bell that preceded him as he ascended the easy, carpeted staircase, and saw the statue on the landing, and the third porter at the top doors, a familiar figure grown older, in the club livery, opening the door without haste or delay, and scanning the visitors as they passed in—Levin felt the old impression of the club come back in a rush, an impression of repose, comfort, and propriety.
Левин приехал в клуб в самое время. Вместе с ним подъезжали гости и члены. Левин не был в клубе очень давно, с тех пор как он еще по выходе из университета жил в Москве и ездил в свет. Он помнил клуб, внешние подробности его устройства, но совсем забыл то впечатление, которое он в прежнее время испытывал в клубе. Но только что, въехав на широкий, полукруглый двор и слезши с извозчика, он вступил на крыльцо и навстречу ему швейцар в перевязи беззвучно отворил дверь и поклонился; только что он увидал в швейцарской калоши и шубы членов, сообразивших, что менее труда снимать калоши внизу, чем вносить их наверх; только что он услыхал таинственный, предшествующий ему звонок и увидал, входя по отлогой ковровой лестнице, статую на площадке и в верхних дверях третьего состаревшегося знакомого швейцара в клубной ливрее, неторопливо и не медля отворявшего дверь и оглядывавшего гостя, — Левина охватило давнишнее впечатление клуба, впечатление отдыха, довольства и приличия.
“Your hat, please,” the porter said to Levin, who forgot the club rule to leave his hat in the porter’s room. “Long time since you’ve been. The prince put your name down yesterday. Prince Stepan Arkadyevitch is not here yet.”
— Пожалуйте шляпу, — сказал швейцар Левину, забывшему правило клуба оставлять шляпы в швейцарской. — Давно не бывали. Князь вчера еще записали вас. Князя Степана Аркадьича нету еще.
The porter did not only know Levin, but also all his ties and relationships, and so immediately mentioned his intimate friends.
Швейцар знал не только Левина, но и все его связи и родство и тотчас же упомянул о близких ему людях.
Passing through the outer hall, divided up by screens, and the room partitioned on the right, where a man sits at the fruit buffet, Levin overtook an old man walking slowly in, and entered the dining-room full of noise and people.
Пройдя первую проходную залу с ширмами и направо перегороженную комнату, где сидит фруктовщик, Левин, перегнав медленно шедшего старика, вошел в шумевшую народом столовую.
He walked along the tables, almost all full, and looked at the visitors. He saw people of all sorts, old and young; some he knew a little, some intimate friends. There was not a single cross or worried-looking face. All seemed to have left their cares and anxieties in the porter’s room with their hats, and were all deliberately getting ready to enjoy the material blessings of life. Sviazhsky was here and Shtcherbatsky, Nevyedovsky and the old prince, and Vronsky and Sergey Ivanovitch.
Он прошел вдоль почти занятых уже столов, оглядывая гостей. То там, то сям попадались ему самые разнообразные, и старые и молодые, и едва знакомые и близкие люди. Ни одного не было сердитого и озабоченного лица. Все, казалось, оставили в швейцарской с шапками свои тревоги и заботы и собирались неторопливо пользоваться материальными благами жизни. Тут был и Свияжский, и Щербацкий, и Неведовский, и старый князь, и Вронский, и Сергей Иваныч.
“Ah! why are you late?” the prince said smiling, and giving him his hand over his own shoulder. “How’s Kitty?” he added, smoothing out the napkin he had tucked in at his waistcoat buttons.
— А! что ж опоздал? — улыбаясь сказал князь, подавая ему руку через плечо. — Что Кити? — прибавил он, поправляя салфетку, которую заткнул себе за пуговицу жилета.
“All right; they are dining at home, all the three of them.”
— Ничего, здорова; они втроем дома обедают.
“Ah, ‘Aline-Nadine,’ to be sure! There’s no room with us. Go to that table, and make haste and take a seat,” said the prince, and turning away he carefully took a plate of eel soup.
— А, Алины-Надины. Ну, у нас места нет. А иди к тому столу да занимай скорее место, — сказал князь и, отвернувшись, осторожно принял тарелку с ухою из налимов.
“Levin, this way!” a good-natured voice shouted a little farther on. It was Turovtsin. He was sitting with a young officer, and beside them were two chairs turned upside down. Levin gladly went up to them. He had always liked the good-hearted rake, Turovtsin—he was associated in his mind with memories of his courtship—and at that moment, after the strain of intellectual conversation, the sight of Turovtsin’s good-natured face was particularly welcome.
— Левин, сюда! — крикнул несколько дальше добродушный голос. Это был Туровцын. Он сидел с молодым военным, и подле них были два перевернутые стула. Левин с радостью подошел к ним. Он и всегда любил добродушного кутилу Туровцына, — с ним соединялось воспоминание объяснения с Кити, — но нынче, после всех напряженно умных разговоров, добродушный вид Туровцына был ему особенно приятен.
“For you and Oblonsky. He’ll be here directly.”
— Это вам и Облонскому. Он сейчас будет.
The young man, holding himself very erect, with eyes forever twinkling with enjoyment, was an officer from Petersburg, Gagin. Turovtsin introduced them.
Очень прямо державшийся военный с веселыми, всегда смеющимися глазами был петербуржец Гагин. Туровцын познакомил их.
“Oblonsky’s always late.”
— Облонский вечно опоздает.
“Ah, here he is!”
— А, вот и он.
“Have you only just come?” said Oblonsky, coming quickly towards them. “Good day. Had some vodka? Well, come along then.”
— Ты только что приехал? — сказал Облонский, быстро подходя к ним. — Здорово. Пил водку? Ну, пойдем.
Levin got up and went with him to the big table spread with spirits and appetizers of the most various kinds. One would have thought that out of two dozen delicacies one might find something to one’s taste, but Stepan Arkadyevitch asked for something special, and one of the liveried waiters standing by immediately brought what was required. They drank a wine-glassful and returned to their table.
Левин встал и пошел с ним к большому столу, уставленному водками и самыми разнообразными закусками. Казалось, из двух десятков закусок можно было выбрать, что было по вкусу, но Степан Аркадьич потребовал какую-то особенную, и один из стоявших ливрейных лакеев тотчас принес требуемое. Они выпили по рюмке и вернулись к столу.
At once, while they were still at the soup, Gagin was served with champagne, and told the waiter to fill four glasses. Levin did not refuse the wine, and asked for a second bottle. He was very hungry, and ate and drank with great enjoyment, and with still greater enjoyment took part in the lively and simple conversation of his companions. Gagin, dropping his voice, told the last good story from Petersburg, and the story, though improper and stupid, was so ludicrous that Levin broke into roars of laughter so loud that those near looked round.
Сейчас же, еще за ухой, Гагину подали шампанского, и он велел наливать в четыре стакана. Левин не отказался от предлагаемого вина и спросил другую бутылку. Он проголодался и ел и пил с большим удовольствием и еще с большим удовольствием принимал участие в веселых и простых разговорах собеседников. Гагин, понизив голос, рассказывал новый петербургский анекдот, и анекдот, хотя неприличный и глупый, был так смешон, что Левин расхохотался так громко, что на него оглянулись соседи.
“That’s in the same style as, ‘that’s a thing I can’t endure!’ You know the story?” said Stepan Arkadyevitch. “Ah, that’s exquisite! Another bottle,” he said to the waiter, and he began to relate his good story.
— Это в том же роде, как: «я этого-то и терпеть не могу!» Ты знаешь? — спросил Степан Аркадьич. — Ах, это прелесть! Подай еще бутылку, — сказал он лакею и начал рассказывать.
“Pyotr Illyitch Vinovsky invites you to drink with him,” a little old waiter interrupted Stepan Arkadyevitch, bringing two delicate glasses of sparkling champagne, and addressing Stepan Arkadyevitch and Levin. Stepan Arkadyevitch took the glass, and looking towards a bald man with red mustaches at the other end of the table, he nodded to him, smiling.
— Петр Ильич Виновский просят, — перебил старичок-лакей Степана Аркадьича, поднося два тоненькие стакана доигрывающего шампанского и обращаясь к Степану Аркадьичу и к Левину. Степан Аркадьич взял стакан и, переглянувшись на другой конец стола с плешивым, рыжим усатым мужчиной, помахал ему улыбаясь головой.
“Who’s that?” asked Levin.
— Кто это? — спросил Левин
“You met him once at my place, don’t you remember? A good-natured fellow.”
— Ты его у меня встретил раз, помнишь? Добрый малый.
Levin did the same as Stepan Arkadyevitch and took the glass.
Левин сделал то же, что Степан Аркадьич, и взял стакан.
Stepan Arkadyevitch’s anecdote too was very amusing. Levin told his story, and that too was successful. Then they talked of horses, of the races, of what they had been doing that day, and of how smartly Vronsky’s Atlas had won the first prize. Levin did not notice how the time passed at dinner.
Анекдот Степана Аркадьича был тоже очень забавен. Левин рассказал свой анекдот, который тоже понравился. Потом зашла речь о лошадях, о бегах нынешнего дня и о том, как лихо Атласный Вронского выиграл первый приз. Левин не заметил, как прошел обед.
“Ah! and here they are!” Stepan Arkadyevitch said towards the end of dinner, leaning over the back of his chair and holding out his hand to Vronsky, who came up with a tall officer of the Guards. Vronsky’s face too beamed with the look of good-humored enjoyment that was general in the club. He propped his elbow playfully on Stepan Arkadyevitch’s shoulder, whispering something to him, and he held out his hand to Levin with the same good-humored smile.
— А! вот и они! — в конце уже обеда сказал Степан Аркадьич, перегибаясь через спинку стула и протягивая руку шедшему к нему Вронскому с высоким гвардейским полковником. В лице Вронского светилось тоже общее клубное веселое добродушие. Он весело облокотился на плечо Степану Аркадьичу, что-то шепча ему, и с тою же веселою улыбкой протянул руку Левину.
“Very glad to meet you,” he said. “I looked out for you at the election, but I was told you had gone away.”
— Очень рад встретиться, — сказал он. — А я вас тогда искал на выборах, но мне сказали, что вы уже уехали, — сказал он ему.
“Yes, I left the same day. We’ve just been talking of your horse. I congratulate you,” said Levin. “It was very rapidly run.”
— Да, я в тот же день уехал. Мы только что говорили об вашей лошади. Поздравляю вас, — сказал Левин. — Это очень быстрая езда.
“Yes; you’ve race horses too, haven’t you?”
— Да ведь у вас тоже лошади.
“No, my father had; but I remember and know something about it.”
— Нет, у моего отца были; но я помню и знаю.
“Where have you dined?” asked Stepan Arkadyevitch.
— Ты где обедал? — спросил Степан Аркадьич.
“We were at the second table, behind the columns.”
— Мы за вторым столом, за колоннами.
“We’ve been celebrating his success,” said the tall colonel. “It’s his second Imperial prize. I wish I might have the luck at cards he has with horses. Well, why waste the precious time? I’m going to the ‘infernal regions,’” added the colonel, and he walked away.
— Его поздравляли, — сказал высокий полковник. — Второй Императорский приз; кабы мне такое счастие в карты, как ему на лошадей. — Ну, что же золотое время терять. Я иду в инфернальную, — сказал полковник и отошел от стола.
“That’s Yashvin,” Vronsky said in answer to Turovtsin, and he sat down in the vacated seat beside them. He drank the glass offered him, and ordered a bottle of wine. Under the influence of the club atmosphere or the wine he had drunk, Levin chatted away to Vronsky of the best breeds of cattle, and was very glad not to feel the slightest hostility to this man. He even told him, among other things, that he had heard from his wife that she had met him at Princess Marya Borissovna’s.
— Это Яшвин, — отвечал Туровцыну Вронский и присел на освободившееся подле них место. Выпив предложенный бокал, он спросил бутылку. Под влиянием ли клубного впечатления или выпитого вина Левин разговорился с Вронским о лучшей породе скота и был очень рад, что не чувствует никакой враждебности к этому человеку. Он даже сказал ему между прочим, что слышал от жены, что она встретила его у княгини Марьи Борисовны.
“Ah, Princess Marya Borissovna, she’s exquisite!” said Stepan Arkadyevitch, and he told an anecdote about her which set them all laughing. Vronsky particularly laughed with such simplehearted amusement that Levin felt quite reconciled to him.
— Ах, княгиня Марья Борисовна, это прелесть! — сказал Степан Аркадьич и рассказал про нее анекдот, который всех насмешил. В особенности Вронский так добродушно расхохотался, что Левин почувствовал себя совсем примиренным с ним.
“Well, have we finished?” said Stepan Arkadyevitch, getting up with a smile. “Let us go.”
— Что ж, кончили? — сказал Степан Аркадьич, вставая и улыбаясь. — Пойдем!