Getting up from the table, Levin walked with Gagin through the lofty room to the billiard room, feeling his arms swing as he walked with a peculiar lightness and ease. As he crossed the big room, he came upon his father-in-law.
Выйдя из-за стола, Левин, чувствуя, что у него на ходьбе особенно правильно и легко мотаются руки, пошел с Гагиным через высокие комнаты к бильярдной. Проходя через большую залу, он столкнулся с тестем.
“Well, how do you like our Temple of Indolence?” said the prince, taking his arm. “Come along, come along!”
— Ну, что? Как тебе нравится наш храм праздности? — сказал князь, взяв его под руку. — Пойдем, пройдемся.
“Yes, I wanted to walk about and look at everything. It’s interesting.”
— Я и то хотел походить, посмотреть. Это интересно.
“Yes, it’s interesting for you. But its interest for me is quite different. You look at those little old men now,” he said, pointing to a club member with bent back and projecting lip, shuffling towards them in his soft boots, “and imagine that they were shlupiks like that from their birth up.”
— Да, тебе интересно. Но мне интерес уж другой, чем тебе. Ты вот смотришь на этих старичков, — сказал он, указывая на сгорбленного члена с отвислою губой, который, чуть передвигая нога в мягких сапогах, прошел им навстречу, — и думаешь, что они так родились шлюпиками.
“How shlupiks?”
— Как шлюпиками?
“I see you don’t know that name. That’s our club designation. You know the game of rolling eggs: when one’s rolled a long while it becomes a shlupik. So it is with us; one goes on coming and coming to the club, and ends by becoming a shlupik. Ah, you laugh! but we look out, for fear of dropping into it ourselves. You know Prince Tchetchensky?” inquired the prince; and Levin saw by his face that he was just going to relate something funny.
— Ты вот и не знаешь этого названия. Это наш клубный термин. Знаешь, как яйца катают, так когда много катают, то сделается шлюпик. Так и наш брат: ездишь-ездишь в клуб и сделаешься шлюпиком. Да, вот ты смеешься, а наш брат уже смотрит, когда сам в шлюпики попадет. Ты знаешь князя Чеченского? — спросил князь, и Левин видел по лицу, что он собирается рассказать что-то смешное.
“No, I don’t know him.”
— Нет, не знаю.
“You don’t say so! Well, Prince Tchetchensky is a well-known figure. No matter, though. He’s always playing billiards here. Only three years ago he was not a shlupik and kept up his spirits and even used to call other people shlupiks. But one day he turns up, and our porter ... you know Vassily? Why, that fat one; he’s famous for his bon mots. And so Prince Tchetchensky asks him, ‘Come, Vassily, who’s here? Any shlupiks here yet?’ And he says, ‘You’re the third.’ Yes, my dear boy, that he did!”
— Ну, как же! Ну, князь Чеченский, известный. Ну, всё равно. Вот он всегда на бильярде играет. Он еще года три тому назад не был в шлюпиках и храбрился. И сам других шлюпиками называл. Только приезжает он раз, а швейцар наш... ты знаешь, Василий? Ну, этот толстый. Он бонмотист большой. Вот и спрашивает князь Чеченский у него: «ну что, Василий, кто да кто приехал? А шлюпики есть?» А он ему говорит: «вы третий». Да, брат, так-то!
Talking and greeting the friends they met, Levin and the prince walked through all the rooms: the great room where tables had already been set, and the usual partners were playing for small stakes; the divan room, where they were playing chess, and Sergey Ivanovitch was sitting talking to somebody; the billiard room, where, about a sofa in a recess, there was a lively party drinking champagne—Gagin was one of them. They peeped into the “infernal regions,” where a good many men were crowding round one table, at which Yashvin was sitting. Trying not to make a noise, they walked into the dark reading room, where under the shaded lamps there sat a young man with a wrathful countenance, turning over one journal after another, and a bald general buried in a book. They went, too, into what the prince called the intellectual room, where three gentlemen were engaged in a heated discussion of the latest political news.
Разговаривая и здороваясь со встречавшимися знакомыми, Левин с князем прошел все комнаты: большую, где стояли уже столы и играли в небольшую игру привычные партнеры; диванную, где играли в шахматы и сидел Сергей Иванович, разговаривая с кем-то; бильярдную, где на изгибе комнаты у дивана составилась веселая партия с шампанским, в которой участвовал Гагин; заглянули и в инфернальную, где у одного стола, за который уже сел Яшвин, толпилось много державших. Стараясь не шуметь, они вошли и в темную читальную, где под лампами с абажурами сидел один молодой человек с сердитым лицом, перехватывавший один журнал за другим, и плешивый генерал, углубленный в чтение. Вошли и в ту комнату, которую князь называл умною. В этой комнате трое господ горячо говорили о последней политической новости.
“Prince, please come, we’re ready,” said one of his card party, who had come to look for him, and the prince went off. Levin sat down and listened, but recalling all the conversation of the morning he felt all of a sudden fearfully bored. He got up hurriedly, and went to look for Oblonsky and Turovtsin, with whom it had been so pleasant.
— Князь, пожалуйте, готово, — сказал один из его партнеров, найдя его тут, и князь ушел. Левин посидел, послушал, но, вспомнив все разговоры нынешнего утра, ему вдруг стало ужасно скучно. Он поспешно встал и пошел искать Облонского и Туровцына, с которыми было весело.
Turovtsin was one of the circle drinking in the billiard room, and Stepan Arkadyevitch was talking with Vronsky near the door at the farther corner of the room.
Туровцын сидел с кружкой питья на высоком диване в бильярдной, и Степан Аркадьич с Вронским о чем-то разговаривали у двери в дальнем углу комнаты.
“It’s not that she’s dull; but this undefined, this unsettled position,” Levin caught, and he was hurrying away, but Stepan Arkadyevitch called to him.
— Она не то что скучает, но эта неопределенность, нерешительность положения, — слышал Левин и хотел поспешно отойти; но Степан Аркадьич подозвал его.
“Levin,” said Stepan Arkadyevitch, and Levin noticed that his eyes were not full of tears exactly, but moist, which always happened when he had been drinking, or when he was touched. Just now it was due to both causes. “Levin, don’t go,” he said, and he warmly squeezed his arm above the elbow, obviously not at all wishing to let him go.
— Левин! — сказал Степан Аркадьич, и Левин заметил, что у него на глазах были не слезы, а влажность, как это всегда бывало у него, или когда он выпил, или когда он расчувствовался. Нынче было то и другое. — Левин, не уходи, — сказал он и крепко сжал его руку за локоть, очевидно ни за что не желая выпустить его.
“This is a true friend of mine—almost my greatest friend,” he said to Vronsky. “You have become even closer and dearer to me. And I want you, and I know you ought, to be friends, and great friends, because you’re both splendid fellows.”
— Это мой искренний, едва ли не лучший друг, — сказал он Вронскому. — Ты для меня тоже еще более близок и дорог. И я хочу и знаю, что вы должны быть дружны и близки, потому что вы оба хорошие люди.
“Well, there’s nothing for us now but to kiss and be friends,” Vronsky said, with good-natured playfulness, holding out his hand.
— Что ж, нам остается только поцеловаться, — добродушно шутя, сказал Вронский, подавая руку.
Levin quickly took the offered hand, and pressed it warmly.
Он быстро взял протянутую руку и крепко пожал ее.
“I’m very, very glad,” said Levin.
— Я очень, очень рад, — сказал Левин, пожимая его руку.
“Waiter, a bottle of champagne,” said Stepan Arkadyevitch.
— Человек, бутылку шампанского, — сказал Степан Аркадьич.
“And I’m very glad,” said Vronsky.
— И я очень рад, — сказал Вронский.
But in spite of Stepan Arkadyevitch’s desire, and their own desire, they had nothing to talk about, and both felt it.
Но, несмотря на желание Степана Аркадьича и их взаимное желание, им говорить было нечего, и оба это чувствовали.
“Do you know, he has never met Anna?” Stepan Arkadyevitch said to Vronsky. “And I want above everything to take him to see her. Let us go, Levin!”
— Ты знаешь, что он не знаком с Анной? — сказал Степан Аркадьич Вронскому. — И я непременно хочу свозить его к ней. Поедем, Левин!
“Really?” said Vronsky. “She will be very glad to see you. I should be going home at once,” he added, “but I’m worried about Yashvin, and I want to stay on till he finishes.”
— Неужели? — сказал Вронский. — Она будет очень рада. Я бы сейчас поехал домой, — прибавил он, — но Яшвин меня беспокоит, и я хочу побыть тут, пока он кончит.
“Why, is he losing?”
— А что, плохо?
“He keeps losing, and I’m the only friend that can restrain him.”
— Всё проигрывает, и я только один могу его удержать.
“Well, what do you say to pyramids? Levin, will you play? Capital!” said Stepan Arkadyevitch. “Get the table ready,” he said to the marker.
— Так что ж, пирамидку? Левин, будешь играть? Ну, и прекрасно, — сказал Степан Аркадьич. — Ставь пирамидку, — обратился он к маркеру.
“It has been ready a long while,” answered the marker, who had already set the balls in a triangle, and was knocking the red one about for his own diversion.
— Давно готово, — отвечал маркер, уже уставивший в треугольник шары и для развлечения перекатывавший красный.
“Well, let us begin.”
— Ну, давайте.
After the game Vronsky and Levin sat down at Gagin’s table, and at Stepan Arkadyevitch’s suggestion Levin took a hand in the game. Vronsky sat down at the table, surrounded by friends, who were incessantly coming up to him. Every now and then he went to the “infernal” to keep an eye on Yashvin. Levin was enjoying a delightful sense of repose after the mental fatigue of the morning. He was glad that all hostility was at an end with Vronsky, and the sense of peace, decorum, and comfort never left him.
После партии Вронский и Левин подсели к столу Гагина, и Левин стал по предложению Степана Аркадьича держать на тузы. Вронский то сидел у стола, окруженный беспрестанно подходившими к нему знакомыми, то ходил в инфернальную проведывать Яшвина. Левин испытывал приятный отдых от умственной усталости утра. Его радовало прекращение враждебности с Вронским, и впечатление спокойствия, приличия и удовольствия не оставляло его.
When the game was over, Stepan Arkadyevitch took Levin’s arm.
Когда партия кончилась, Степан Аркадьич взял Левина подруку.
“Well, let us go to Anna’s, then. At once? Eh? She is at home. I promised her long ago to bring you. Where were you meaning to spend the evening?”
— Ну, так поедем к Анне. Сейчас? А? Она дома. Я давно обещал ей привезти тебя. Ты куда собирался вечером?
“Oh, nowhere specially. I promised Sviazhsky to go to the Society of Agriculture. By all means, let us go,” said Levin.
— Да никуда особенно. Я обещал Свияжскому в Общество сельского хозяйства. Пожалуй, поедем, — сказал Левин.
“Very good; come along. Find out if my carriage is here,” Stepan Arkadyevitch said to the waiter.
— Отлично, едем! Узнай, приехала ли моя карета, — обратился Степан Аркадьич к лакею.
Levin went up to the table, paid the forty roubles he had lost; paid his bill, the amount of which was in some mysterious way ascertained by the little old waiter who stood at the counter, and swinging his arms he walked through all the rooms to the way out.
Левин подошел к столу, заплатил проигранные им на тузы сорок рублей, заплатил каким-то таинственным образом известные старичку-лакею, стоявшему у притолоки, расходы по клубу и, особенно размахивая руками, пошел по всем залам к выходу.