“Oblonsky’s carriage!” the porter shouted in an angry bass. The carriage drove up and both got in. It was only for the first few moments, while the carriage was driving out of the clubhouse gates, that Levin was still under the influence of the club atmosphere of repose, comfort, and unimpeachable good form. But as soon as the carriage drove out into the street, and he felt it jolting over the uneven road, heard the angry shout of a sledge driver coming towards them, saw in the uncertain light the red blind of a tavern and the shops, this impression was dissipated, and he began to think over his actions, and to wonder whether he was doing right in going to see Anna. What would Kitty say? But Stepan Arkadyevitch gave him no time for reflection, and, as though divining his doubts, he scattered them.
— Облонского карету! — сердитым басом прокричал швейцар. Карета подъехала, и оба сели. Только первое время, пока карета выезжала из ворот клуба, Левин продолжал испытывать впечатление клубного покоя, удовольствия и несомненной приличности окружающего; но как только карета выехала на улицу и он почувствовал качку экипажа по неровной дороге, услыхал сердитый крик встречного извозчика, увидел при неярком освещении красную вывеску кабака и лавочки, впечатление это разрушилось, и он начал обдумывать свои поступки и спросил себя, хорошо ли он делает, что едет к Анне. Что скажет Кити? Но Степан Аркадьич не дал ему задуматься и, как бы угадывая его сомнения, рассеял их.
“How glad I am,” he said, “that you should know her! You know Dolly has long wished for it. And Lvov’s been to see her, and often goes. Though she is my sister,” Stepan Arkadyevitch pursued, “I don’t hesitate to say that she’s a remarkable woman. But you will see. Her position is very painful, especially now.”
— Как я рад, — сказал он, — что ты узнаешь ее. Ты знаешь, Долли давно этого желала. И Львов был же у нее и бывает. Хоть она мне и сестра, — продолжал Степан Аркадьич, — я смело могу сказать, что это замечательная женщина. Вот ты увидишь. Положение ее очень тяжело, в особенности теперь.
“Why especially now?”
— Почему же в особенности теперь?
“We are carrying on negotiations with her husband about a divorce. And he’s agreed; but there are difficulties in regard to the son, and the business, which ought to have been arranged long ago, has been dragging on for three months past. As soon as the divorce is over, she will marry Vronsky. How stupid these old ceremonies are, that no one believes in, and which only prevent people being comfortable!” Stepan Arkadyevitch put in. “Well, then their position will be as regular as mine, as yours.”
— У нас идут переговоры с ее мужем о разводе. И он согласен; но тут есть затруднения относительно сына, и дело это, которое должно было кончиться давно уже, вот тянется три месяца. Как только будет развод, она выйдет за Вронского. Как это глупо, этот старый обычай кружения, «Исаия ликуй», в который никто не верит и который мешает счастью людей! — вставил Степан Аркадьич. — Ну, и тогда их положение будет определенно, как мое, как твое.
“What is the difficulty?” said Levin.
— В чем же затруднение? — сказал Левин.
“Oh, it’s a long and tedious story! The whole business is in such an anomalous position with us. But the point is she has been for three months in Moscow, where everyone knows her, waiting for the divorce; she goes out nowhere, sees no woman except Dolly, because, do you understand, she doesn’t care to have people come as a favor. That fool Princess Varvara, even she has left her, considering this a breach of propriety. Well, you see, in such a position any other woman would not have found resources in herself. But you’ll see how she has arranged her life—how calm, how dignified she is. To the left, in the crescent opposite the church!” shouted Stepan Arkadyevitch, leaning out of the window. “Phew! how hot it is!” he said, in spite of twelve degrees of frost, flinging his open overcoat still wider open.
— Ах, это длинная и скучная история! Всё это так неопределенно у нас. Но дело в том, — она, ожидая этого развода здесь, в Москве, где все его и ее знают, живет три месяца; никуда не выезжает, никого не видает из женщин, кроме Долли, потому что, понимаешь ли, она не хочет, чтобы к ней ездили из милости; эта дура княжна Варвара — и та уехала, считая это неприличным. Так вот, в этом положении другая женщина не могла бы найти в себе рессурсов. Она же, вот ты увидишь, как она устроила свою жизнь, как она спокойна, достойна. Налево, в переулок, против церкви! — крикнул Степан Аркадьич, перегибаясь в окно кареты. — Фу, как жарко! — сказал он, несмотря на 12 градусов мороза распахивая еще больше свою и так распахнутую шубу.
“But she has a daughter: no doubt she’s busy looking after her?” said Levin.
— Да ведь у ней дочь; верно, она ею занята? — сказал Левин.
“I believe you picture every woman simply as a female, une couveuse,” said Stepan Arkadyevitch. “If she’s occupied, it must be with her children. No, she brings her up capitally, I believe, but one doesn’t hear about her. She’s busy, in the first place, with what she writes. I see you’re smiling ironically, but you’re wrong. She’s writing a children’s book, and doesn’t talk about it to anyone, but she read it to me and I gave the manuscript to Vorkuev ... you know the publisher ... and he’s an author himself too, I fancy. He understands those things, and he says it’s a remarkable piece of work. But are you fancying she’s an authoress?—not a bit of it. She’s a woman with a heart, before everything, but you’ll see. Now she has a little English girl with her, and a whole family she’s looking after.”
— Ты, кажется, представляешь себе всякую женщину только самкой, une couveuse, — сказал Степан Аркадьич. — Занята, то непременно детьми. Нет, она прекрасно воспитывает ее, кажется, но про нее не слышно. Она занята, во-первых, тем, что пишет. Уж я вижу, что ты иронически улыбаешься, но напрасно. Она пишет детскую книгу и никому не говорит про это, но мне читала, и я давал рукопись Воркуеву... знаешь, этот издатель... и сам он писатель, кажется. Он знает толк, и он говорит, что это замечательная вещь. Но ты думаешь, что это женщина-автор? Нисколько. Она прежде всего женщина с сердцем, ты вот увидишь. Теперь у ней девочка Англичанка и целое семейство, которым она занята.
“Oh, something in a philanthropic way?”
— Что ж, это филантропическое что-нибудь?
“Why, you will look at everything in the worst light. It’s not from philanthropy, it’s from the heart. They—that is, Vronsky—had a trainer, an Englishman, first-rate in his own line, but a drunkard. He’s completely given up to drink—delirium tremens—and the family were cast on the world. She saw them, helped them, got more and more interested in them, and now the whole family is on her hands. But not by way of patronage, you know, helping with money; she’s herself preparing the boys in Russian for the high school, and she’s taken the little girl to live with her. But you’ll see her for yourself.”
— Вот ты всё сейчас хочешь видеть дурное. Не филантропическое, а сердечное. У них, то есть у Вронского, был тренер Англичанин, мастер своего дела, но пьяница. Он совсем запил, delirium tremens, и семейство брошено. Она увидала их, помогла, втянулась, и теперь всё семейство на ее руках; да не так, свысока, деньгами, а она сама готовит мальчиков по-русски в гимназию, а девочку взяла к себе. Да вот ты увидишь ее.
The carriage drove into the courtyard, and Stepan Arkadyevitch rang loudly at the entrance where sledges were standing.
Карета въехала на двор, и Степан Аркадьич громко позвонил у подъезда, у которого стояли сани.
And without asking the servant who opened the door whether the lady were at home, Stepan Arkadyevitch walked into the hall. Levin followed him, more and more doubtful whether he was doing right or wrong.
И, не спросив у отворившего дверь артельщика, дома ли, Степан Аркадьич вошел в сени. Левин шел за ним, всё более и более сомневаясь в том, хорошо или дурно он делает.
Looking at himself in the glass, Levin noticed that he was red in the face, but he felt certain he was not drunk, and he followed Stepan Arkadyevitch up the carpeted stairs. At the top Stepan Arkadyevitch inquired of the footman, who bowed to him as to an intimate friend, who was with Anna Arkadyevna, and received the answer that it was M. Vorkuev.
Посмотревшись в зеркало, Левин заметил, что он красен; но он был уверен, что не пьян, и пошел по ковровой лестнице вверх за Степаном Аркадьичем. Наверху, у поклонившегося, как близкому человеку, лакея Степан Аркадьич спросил, кто у Анны Аркадьевны, и получил ответ, что господин Воркуев.
“Where are they?”
— Где они?
“In the study.”
— В кабинете.
Passing through the dining-room, a room not very large, with dark, paneled walls, Stepan Arkadyevitch and Levin walked over the soft carpet to the half-dark study, lighted up by a single lamp with a big dark shade. Another lamp with a reflector was hanging on the wall, lighting up a big full-length portrait of a woman, which Levin could not help looking at. It was the portrait of Anna, painted in Italy by Mihailov. While Stepan Arkadyevitch went behind the treillage, and the man’s voice which had been speaking paused, Levin gazed at the portrait, which stood out from the frame in the brilliant light thrown on it, and he could not tear himself away from it. He positively forgot where he was, and not even hearing what was said, he could not take his eyes off the marvelous portrait. It was not a picture, but a living, charming woman, with black curling hair, with bare arms and shoulders, with a pensive smile on the lips, covered with soft down; triumphantly and softly she looked at him with eyes that baffled him. She was not living only because she was more beautiful than a living woman can be.
Пройдя небольшую столовую с темными деревянными стенами, Степан Аркадьич с Левиным по мягкому ковру вошли в полутемный кабинет, освещенный одною с большим темным абажуром лампой. Другая лампа-рефрактор горела на стене и освещала большой во весь рост портрет женщины, на который Левин невольно обратил внимание. Это был портрет Анны, деланный в Италии Михайловым. В то время как Степан Аркадьич заходил за трельяж и говоривший мужской голос замолк, Левин смотрел на портрет, в блестящем освещении выступавший из рамы, и не мог оторваться от него. Он даже забыл, где был, и, не слушая того, что говорилось, не спускал глаз с удивительного портрета. Это была не картина, а живая прелестная женщина с черными вьющимися волосами, обнаженными плечами и руками и задумчивою полуулыбкой на покрытых нежным пушком губах, победительно и нежно смотревшая на него смущавшими его глазами. Только потому она была не живая, что она была красивее, чем может быть живая.
“I am delighted!” He heard suddenly near him a voice, unmistakably addressing him, the voice of the very woman he had been admiring in the portrait. Anna had come from behind the treillage to meet him, and Levin saw in the dim light of the study the very woman of the portrait, in a dark blue shot gown, not in the same position nor with the same expression, but with the same perfection of beauty which the artist had caught in the portrait. She was less dazzling in reality, but, on the other hand, there was something fresh and seductive in the living woman which was not in the portrait.
— Я очень рада, — услыхал он вдруг подле себя голос, очевидно обращенный к нему, голос той самой женщины, которою он любовался на портрете. Анна вышла ему навстречу из-за трельяжа, и Левин увидел в полусвете кабинета ту самую женщину портрета в темном, разноцветно-синем платье, не в том положении, не с тем выражением, но на той самой высоте красоты, на которой она была уловлена художником на портрете. Она была менее блестяща в действительности, но зато в живой было и что-то такое новое привлекательное, чего не было на портрете.