Feeling that the reconciliation was complete, Anna set eagerly to work in the morning preparing for their departure. Though it was not settled whether they should go on Monday or Tuesday, as they had each given way to the other, Anna packed busily, feeling absolutely indifferent whether they went a day earlier or later. She was standing in her room over an open box, taking things out of it, when he came in to see her earlier than usual, dressed to go out.
Чувствуя, что примирение было полное, Анна с утра оживленно принялась за приготовление к отъезду. Хотя и не было решено, едут ли они в понедельник или во вторник, так как оба вчера уступали один другому, Анна деятельно приготавливалась к отъезду, чувствуя себя теперь совершенно равнодушной к тому, что они уедут днем раньше или позже. Она стояла в своей комнате над открытым сундуком, отбирая вещи, когда он, уже одетый, раньше обыкновенного вошел к ней.
“I’m going off at once to see maman; she can send me the money by Yegorov. And I shall be ready to go tomorrow,” he said.
— Я сейчас съезжу к maman, она может прислать мне деньги чрез Егорова. И завтра я готов ехать, — сказал он.
Though she was in such a good mood, the thought of his visit to his mother’s gave her a pang.
Как ни хорошо она была настроена, упоминание о поездке на дачу к матери кольнуло ее.
“No, I shan’t be ready by then myself,” she said; and at once reflected, “so then it was possible to arrange to do as I wished.” “No, do as you meant to do. Go into the dining-room, I’m coming directly. It’s only to turn out those things that aren’t wanted,” she said, putting something more on the heap of frippery that lay in Annushka’s arms.
— Нет, я и сама не успею, — сказала она и тотчас же подумала: «стало быть, можно было устроиться так, чтобы сделать, как я хотела». — Нет, как ты хотел, так и делай. Иди в столовую, я сейчас приду, только отобрать эти ненужные вещи, — сказала она, передавая на руку Аннушки, на которой уже лежала гора тряпок, еще что-то.
Vronsky was eating his beefsteak when she came into the dining-room.
Вронский ел свой бифстек, когда она вышла в столовую.
“You wouldn’t believe how distasteful these rooms have become to me,” she said, sitting down beside him to her coffee. “There’s nothing more awful than these chambres garnies. There’s no individuality in them, no soul. These clocks, and curtains, and, worst of all, the wallpapers—they’re a nightmare. I think of Vozdvizhenskoe as the promised land. You’re not sending the horses off yet?”
— Ты не поверишь, как мне опостылели эти комнаты, — сказала она, садясь подле него к своему кофею. — Ничего нет ужаснее этих chambres garnies. Нет выражения лица в них, нет души. Эти часы, гардины, главное, обои — кошмар. Я думаю о Воздвиженском, как об обетованной земле. Ты не отсылаешь еще лошадей?
“No, they will come after us. Where are you going to?”
— Нет, они поедут после нас. А ты куда-нибудь едешь?
“I wanted to go to Wilson’s to take some dresses to her. So it’s really to be tomorrow?” she said in a cheerful voice; but suddenly her face changed.
— Я хотела съездить к Вильсон. Мне ей свезти платья. Так решительно завтра? — сказала она веселым голосом; но вдруг лицо ее изменилось.
Vronsky’s valet came in to ask him to sign a receipt for a telegram from Petersburg. There was nothing out of the way in Vronsky’s getting a telegram, but he said, as though anxious to conceal something from her, that the receipt was in his study, and he turned hurriedly to her.
Камердинер Вронского пришел спросить расписку на телеграмму из Петербурга. Ничего не было особенного в получении Вронским депеши, но он, как бы желая скрыть что-то от нее, сказал, что расписка в кабинете, и поспешно обратился к ней.
“By tomorrow, without fail, I will finish it all.”
— Непременно завтра я всё кончу.
“From whom is the telegram?” she asked, not hearing him.
— От кого депеша? — спросила она, не слушая его.
“From Stiva,” he answered reluctantly.
— От Стивы, — отвечал он неохотно.
“Why didn’t you show it to me? What secret can there be between Stiva and me?”
— Отчего же ты не показал мне? Какая же может быть тайна между Стивой и мной?
Vronsky called the valet back, and told him to bring the telegram.
Вронский воротил камердинера и велел принесть депешу.
“I didn’t want to show it to you, because Stiva has such a passion for telegraphing: why telegraph when nothing is settled?”
— Я не хотел показывать потому, что Стива имеет страсть телеграфировать; что ж телеграфировать, когда ничто не решено?
“About the divorce?”
— О разводе?
“Yes; but he says he has not been able to come at anything yet. He has promised a decisive answer in a day or two. But here it is; read it.”
— Да, но он пишет: ничего еще не мог добиться. На-днях обещал решительный ответ. Да вот прочти.
With trembling hands Anna took the telegram, and read what Vronsky had told her. At the end was added: “Little hope; but I will do everything possible and impossible.”
Дрожащими руками Анна взяла депешу и прочла то самое, что сказал Вронский. В конце еще было прибавлено: надежды мало, но я сделаю всё возможное и невозможное.
“I said yesterday that it’s absolutely nothing to me when I get, or whether I never get, a divorce,” she said, flushing crimson. “There was not the slightest necessity to hide it from me.” “So he may hide and does hide his correspondence with women from me,” she thought.
— Я вчера сказала, что мне совершенно всё равно, когда я получу и даже получу ли развод, — сказала она покраснев. — Не было никакой надобности скрывать от меня. «Так он может скрыть и скрывает от меня свою переписку с женщинами», подумала она.
“Yashvin meant to come this morning with Voytov,” said Vronsky; “I believe he’s won from Pyevtsov all and more than he can pay, about sixty thousand.”
— А Яшвин хотел приехать нынче утром с Войтовым, — сказал Вронский; — кажется, что он выиграл с Певцова всё и даже больше того, что тот может заплатить, — около шестидесяти тысяч.
“No,” she said, irritated by his so obviously showing by this change of subject that he was irritated, “why did you suppose that this news would affect me so, that you must even try to hide it? I said I don’t want to consider it, and I should have liked you to care as little about it as I do.”
— Нет, — сказала она, раздражаясь тем, что он так очевидно этой переменой разговора показывал ей, что она раздражена, — почему же ты думаешь, что это известие так интересует меня, что надо даже скрывать? Я сказала, что не хочу об этом думать, и желала бы, чтобы ты этим так же мало интересовался, как и я.
“I care about it because I like definiteness,” he said.
— Я интересуюсь потому, что люблю ясность, — сказал он.
“Definiteness is not in the form but the love,” she said, more and more irritated, not by his words, but by the tone of cool composure in which he spoke. “What do you want it for?”
— Ясность не в форме, а в любви, — сказала она, всё более и более раздражаясь не словами, а тоном холодного спокойствия, с которым он говорил. — Для чего ты желаешь этого?
“My God! love again,” he thought, frowning.
«Боже мой, опять о любви», подумал он морщась.
“Oh, you know what for; for your sake and your children’s in the future.”
— Ведь ты знаешь для чего: для тебя и для детей, которые будут, — сказал он.
“There won’t be children in the future.”
— Детей не будет.
“That’s a great pity,” he said.
— Это очень жалко, — сказал он.
“You want it for the children’s sake, but you don’t think of me?” she said, quite forgetting or not having heard that he had said, “For your sake and the children’s.”
— Тебе это нужно для детей, а обо мне ты не думаешь? — сказала она, совершенно забыв и не слыхав, что он сказал: «для тебя и для детей».
The question of the possibility of having children had long been a subject of dispute and irritation to her. His desire to have children she interpreted as a proof he did not prize her beauty.
Вопрос о возможности иметь детей был давно спорный и раздражавший ее. Его желание иметь детей она объясняла себе тем, что он не дорожил ее красотой.
“Oh, I said: for your sake. Above all for your sake,” he repeated, frowning as though in pain, “because I am certain that the greater part of your irritability comes from the indefiniteness of the position.”
— Ах, я сказал: для тебя. Более всего для тебя, — морщась, точно от боли, повторил он, — потому что я уверен, что большая доля твоего раздражения происходит от неопределенности положения.
“Yes, now he has laid aside all pretense, and all his cold hatred for me is apparent,” she thought, not hearing his words, but watching with terror the cold, cruel judge who looked mocking her out of his eyes.
«Да, вот он перестал теперь притворяться, и видна вся его холодная ненависть ко мне», — подумала она, не слушая его слов, но с ужасом вглядываясь в того холодного и жестокого судью, который, дразня ее, смотрел из его глаз.
“The cause is not that,” she said, “and, indeed, I don’t see how the cause of my irritability, as you call it, can be that I am completely in your power. What indefiniteness is there in the position? on the contrary....”
— Причина не та, — сказала она, — и я даже не понимаю, как причиной моего, как ты называешь, раздражения может быть то, что я нахожусь совершенно в твоей власти. Какая же тут неопределенность положения? Напротив.
“I am very sorry that you don’t care to understand,” he interrupted, obstinately anxious to give utterance to his thought. “The indefiniteness consists in your imagining that I am free.”
— Очень жалею, что ты не хочешь понять, — перебил он ее, с упорством желая высказать свою мысль, — неопределенность состоит в том, что тебе кажется, что я свободен.
“On that score you can set your mind quite at rest,” she said, and turning away from him, she began drinking her coffee.
— Насчет этого ты можешь быть совершенно спокоен, — сказала она и, отвернувшись от него, стала пить кофей.
She lifted her cup, with her little finger held apart, and put it to her lips. After drinking a few sips she glanced at him, and by his expression, she saw clearly that he was repelled by her hand, and her gesture, and the sound made by her lips.
Она подняла чашку, отставив мизинец, и поднесла ее ко рту. Отпив несколько глотков, она взглянула на него и по выражению его лица ясно поняла, что ему противны были рука, и жест, и звук, который она производила губами.
“I don’t care in the least what your mother thinks, and what match she wants to make for you,” she said, putting the cup down with a shaking hand.
— Мне совершенно всё равно, что думает твоя мать и как она хочет женить тебя, — сказала она, дрожащею рукой ставя чашку.
“But we are not talking about that.”
— Но мы не об этом говорим.
“Yes, that’s just what we are talking about. And let me tell you that a heartless woman, whether she’s old or not old, your mother or anyone else, is of no consequence to me, and I would not consent to know her.”
— Нет, об этом самом. И поверь, что для меня женщина без сердца, будь она старуха или не старуха, твоя мать или чужая, не интересна, и я ее знать не хочу.
“Anna, I beg you not to speak disrespectfully of my mother.”
— Анна, я прошу тебя не говорить неуважительно о моей матери.
“A woman whose heart does not tell her where her son’s happiness and honor lie has no heart.”
— Женщина, которая не угадала сердцем, в чем лежит счастье и честь ее сына, у той нет сердца.
“I repeat my request that you will not speak disrespectfully of my mother, whom I respect,” he said, raising his voice and looking sternly at her.
— Я повторяю свою просьбу не говорить неуважительно о матери, которую я уважаю, — сказал он, возвышая голос и строго глядя на нее.
She did not answer. Looking intently at him, at his face, his hands, she recalled all the details of their reconciliation the previous day, and his passionate caresses. “There, just such caresses he has lavished, and will lavish, and longs to lavish on other women!” she thought.
Она не отвечала. Пристально глядя на него, на его лицо, руки, она вспоминала со всеми подробностями сцену вчерашнего примирения и его страстные ласки. «Эти, точно такие же ласки он расточал и будет и хочет расточать другим женщинам!» думала она.
“You don’t love your mother. That’s all talk, and talk, and talk!” she said, looking at him with hatred in her eyes.
— Ты не любишь мать. Это всё фразы, фразы и фразы! — с ненавистью глядя на него, сказала она.
“Even if so, you must....”
— А если так, то надо...
“Must decide, and I have decided,” she said, and she would have gone away, but at that moment Yashvin walked into the room. Anna greeted him and remained.
— Надо решиться, и я решилась, — сказала она и хотела уйти, но в это время в комнату вошел Яшвин. Анна поздоровалась с ним и остановилась.
Why, when there was a tempest in her soul, and she felt she was standing at a turning point in her life, which might have fearful consequences—why, at that minute, she had to keep up appearances before an outsider, who sooner or later must know it all—she did not know. But at once quelling the storm within her, she sat down and began talking to their guest.
Зачем, когда в душе у нее была буря, и она чувствовала, что стоит на повороте жизни, который может иметь ужасные последствия, зачем ей в эту минуту надо было притворяться пред чужим человеком, который рано или поздно узнает же всё, — она не знала; но, тотчас же смирив в себе внутреннюю бурю, она села и стала говорить с гостем.
“Well, how are you getting on? Has your debt been paid you?” she asked Yashvin.
— Ну, что ваше дело? получили долг? — спросила она Яшвина.
“Oh, pretty fair; I fancy I shan’t get it all, but I shall get a good half. And when are you off?” said Yashvin, looking at Vronsky, and unmistakably guessing at a quarrel.
— Да ничего; кажется, что я не получу всего, а в середу надо ехать. А вы когда? — сказал Яшвин, жмурясь поглядывая на Вронского и, очевидно, догадываясь о происшедшей ссоре.
“The day after tomorrow, I think,” said Vronsky.
— Кажется, послезавтра, — сказал Вронский.
“You’ve been meaning to go so long, though.”
— Вы, впрочем, уже давно собираетесь.
“But now it’s quite decided,” said Anna, looking Vronsky straight in the face with a look which told him not to dream of the possibility of reconciliation.
— Но теперь уже решительно, — сказала Анна, глядя прямо в глаза Вронскому таким взглядом, который говорил ему, чтобы он и не думал о возможности примирения.
“Don’t you feel sorry for that unlucky Pyevtsov?” she went on, talking to Yashvin.
— Неужели же вам не жалко этого несчастного Певцова? — продолжала она разговор с Яшвиным.
“I’ve never asked myself the question, Anna Arkadyevna, whether I’m sorry for him or not. You see, all my fortune’s here”—he touched his breast pocket—“and just now I’m a wealthy man. But today I’m going to the club, and I may come out a beggar. You see, whoever sits down to play with me—he wants to leave me without a shirt to my back, and so do I him. And so we fight it out, and that’s the pleasure of it.”
— Никогда не спрашивал себя, Анна Аркадьевна, жалко или не жалко. Ведь мое всё состояние тут, — он показал на боковой карман, — и теперь я богатый человек; а нынче поеду в клуб и, может быть, выйду нищим. Ведь кто со мной садится — тоже хочет оставить меня без рубашки, а я его. Ну, и мы боремся, и в этом-то удовольствие.
“Well, but suppose you were married,” said Anna, “how would it be for your wife?”
— Ну, а если бы вы были женаты, — сказала Анна, — каково бы вашей жене?
Yashvin laughed.
Яшвин засмеялся.
“That’s why I’m not married, and never mean to be.”
— Затем, видно, и не женился и никогда не собирался.
“And Helsingfors?” said Vronsky, entering into the conversation and glancing at Anna’s smiling face. Meeting his eyes, Anna’s face instantly took a coldly severe expression as though she were saying to him: “It’s not forgotten. It’s all the same.”
— А Гельсингфорс? — сказал Вронский, вступая в разговор, и взглянул на улыбнувшуюся Анну. Встретив его взгляд, лицо Анны вдруг приняло холодно-строгое выражение, как будто она говорила ему: «не забыто. Всё то же».
“Were you really in love?” she said to Yashvin.
— Неужели вы были влюблены? — сказала она Яшвину.
“Oh heavens! ever so many times! But you see, some men can play but only so that they can always lay down their cards when the hour of a rendezvous comes, while I can take up love, but only so as not to be late for my cards in the evening. That’s how I manage things.”
— О, Господи! сколько раз! Но, понимаете, одному можно сесть за карты, но так, чтобы всегда встать, когда придет время rendez-vous. А мне можно заниматься любовью, но так, чтобы вечером не опоздать к партии. Так я и устраиваю.
“No, I didn’t mean that, but the real thing.” She would have said Helsingfors, but would not repeat the word used by Vronsky.
— Нет, я не про то спрашиваю, а про настоящее. — Она хотела сказать Гельсингфорс; но не хотела сказать слово, сказанное Вронским.
Voytov, who was buying the horse, came in. Anna got up and went out of the room.
Приехал Войтов, покупавший жеребца; Анна встала и вышла из комнаты.
Before leaving the house, Vronsky went into her room. She would have pretended to be looking for something on the table, but ashamed of making a pretense, she looked straight in his face with cold eyes.
Пред тем как уезжать из дома, Вронский вошел к ней. Она хотела притвориться, что ищет что-нибудь на столе, но, устыдившись притворства, прямо взглянула ему в лицо холодным взглядом.
“What do you want?” she asked in French.
— Что вам надо? — спросила она его по-французски.
“To get the guarantee for Gambetta, I’ve sold him,” he said, in a tone which said more clearly than words, “I’ve no time for discussing things, and it would lead to nothing.”
— Взять аттестат на Гамбетту, я продал его, — сказал он таким тоном, который выражал яснее слов: «объясняться мне некогда, и ни к чему не поведет».
“I’m not to blame in any way,” he thought. “If she will punish herself, tant pis pour elle. But as he was going he fancied that she said something, and his heart suddenly ached with pity for her.
«Я ни в чем не виноват пред нею, — думал он. Если она хочет себя наказывать, tant pis pour elle». Но, выходя, ему показалось, что она сказала что-то, и сердце его вдруг дрогнуло от состраданья к ней.
“Eh, Anna?” he queried.
— Что, Анна? — спросил он.
“I said nothing,” she answered just as coldly and calmly.
— Я ничего, — отвечала она так же холодно и спокойно.
“Oh, nothing, tant pis then,” he thought, feeling cold again, and he turned and went out. As he was going out he caught a glimpse in the looking-glass of her face, white, with quivering lips. He even wanted to stop and to say some comforting word to her, but his legs carried him out of the room before he could think what to say. The whole of that day he spent away from home, and when he came in late in the evening the maid told him that Anna Arkadyevna had a headache and begged him not to go in to her.
«А ничего, так tant pis», подумал он, опять похолодев, повернулся и пошел. Выходя, он в зеркало увидал ее лицо, бледное, с дрожащими губами. Он и хотел остановиться и сказать ей утешительное слово, но ноги вынесли его из комнаты, прежде чем он придумал, что сказать. Целый этот день он провел вне дома, и, когда приехал поздно вечером, девушка сказала ему, что у Анны Аркадьевны болит голова, и она просила не входить к ней.