Never before had a day been passed in quarrel. Today was the first time. And this was not a quarrel. It was the open acknowledgment of complete coldness. Was it possible to glance at her as he had glanced when he came into the room for the guarantee?—to look at her, see her heart was breaking with despair, and go out without a word with that face of callous composure? He was not merely cold to her, he hated her because he loved another woman—that was clear.
Никогда еще не проходило дня в ссоре. Нынче это было в первый раз. И это была не ссора. Это было очевидное признание в совершенном охлаждении. Разве можно было взглянуть на нее так, как он взглянул, когда входил в комнату за аттестатом? Посмотреть на нее, видеть, что сердце ее разрывается от отчаяния, и пройти молча с этим равнодушно-спокойным лицом? Он не то что охладел к ней, но он ненавидел ее, потому что любил другую женщину, — это было ясно.
And remembering all the cruel words he had said, Anna supplied, too, the words that he had unmistakably wished to say and could have said to her, and she grew more and more exasperated.
И, вспоминая все те жестокие слова, которые он сказал, Анна придумывала еще те слова, которые он, очевидно, желал и мог сказать ей, и всё более и более раздражалась.
“I won’t prevent you,” he might say. “You can go where you like. You were unwilling to be divorced from your husband, no doubt so that you might go back to him. Go back to him. If you want money, I’ll give it to you. How many roubles do you want?”
«Я вас не держу, — мог сказать он. — Вы можете итти куда хотите. Вы не хотели разводиться с вашим мужем, вероятно, чтобы вернуться к нему. Вернитесь. Если вам нужны деньги, я дам вам. Сколько нужно вам рублей?»
All the most cruel words that a brutal man could say, he said to her in her imagination, and she could not forgive him for them, as though he had actually said them.
Все самые жестокие слова, которые мог сказать грубый человек, он сказал ей в ее воображении, и она не прощала их ему, как будто он действительно сказал их.
“But didn’t he only yesterday swear he loved me, he, a truthful and sincere man? Haven’t I despaired for nothing many times already?” she said to herself afterwards.
«А разве не вчера только он клялся в любви, он, правдивый и честный человек? Разве я не отчаивалась напрасно уже много раз?» вслед затем говорила она себе.
All that day, except for the visit to Wilson’s, which occupied two hours, Anna spent in doubts whether everything were over or whether there were still hope of reconciliation, whether she should go away at once or see him once more. She was expecting him the whole day, and in the evening, as she went to her own room, leaving a message for him that her head ached, she said to herself, “If he comes in spite of what the maid says, it means that he loves me still. If not, it means that all is over, and then I will decide what I’m to do!...”
Весь день этот, за исключением поездки к Вильсон, которая заняла у нее два часа, Анна провела в сомнениях о том, всё ли кончено или есть надежда примирения и надо ли ей сейчас уехать или еще раз увидать его. Она ждала его целый день и вечером, уходя в свою комнату, приказав передать ему, что у нее голова болит, загадала себе: «если он придет, несмотря на слова горничной, то, значит, он еще любит. Если же нет, то, значит, всё конечно, и тогда я решу, что мне делать!..»
In the evening she heard the rumbling of his carriage stop at the entrance, his ring, his steps and his conversation with the servant; he believed what was told him, did not care to find out more, and went to his own room. So then everything was over.
Она вечером слышала остановившийся стук его коляски, его звонок, его шаги и разговор с девушкой: он поверил тому, что ему сказали, не хотел больше ничего узнавать и пошел к себе. Стало быть, всё было кончено.
And death rose clearly and vividly before her mind as the sole means of bringing back love for her in his heart, of punishing him and of gaining the victory in that strife which the evil spirit in possession of her heart was waging with him.
И смерть, как единственное средство восстановить в его сердце любовь к ней, наказать его и одержать победу в той борьбе, которую поселившийся в ее сердце злой дух вел с ним, ясно и живо представилась ей.
Now nothing mattered: going or not going to Vozdvizhenskoe, getting or not getting a divorce from her husband—all that did not matter. The one thing that mattered was punishing him. When she poured herself out her usual dose of opium, and thought that she had only to drink off the whole bottle to die, it seemed to her so simple and easy, that she began musing with enjoyment on how he would suffer, and repent and love her memory when it would be too late. She lay in bed with open eyes, by the light of a single burned-down candle, gazing at the carved cornice of the ceiling and at the shadow of the screen that covered part of it, while she vividly pictured to herself how he would feel when she would be no more, when she would be only a memory to him. “How could I say such cruel things to her?” he would say. “How could I go out of the room without saying anything to her? But now she is no more. She has gone away from us forever. She is....” Suddenly the shadow of the screen wavered, pounced on the whole cornice, the whole ceiling; other shadows from the other side swooped to meet it, for an instant the shadows flitted back, but then with fresh swiftness they darted forward, wavered, commingled, and all was darkness. “Death!” she thought. And such horror came upon her that for a long while she could not realize where she was, and for a long while her trembling hands could not find the matches and light another candle, instead of the one that had burned down and gone out. “No, anything—only to live! Why, I love him! Why, he loves me! This has been before and will pass,” she said, feeling that tears of joy at the return to life were trickling down her cheeks. And to escape from her panic she went hurriedly to his room.
Теперь было всё равно: ехать или не ехать в Воздвиженское, получить или не получить от мужа развод — всё было ненужно. Нужно было одно — наказать его. Когда она налила себе обычный прием опиума и подумала о том, что стоило только выпить всю стклянку, чтобы умереть, ей показалось это так легко и просто, что она опять с наслаждением стала думать о том, как он будет мучаться, раскаиваться и любить ее память, когда уже будет поздно. Она лежала в постели с открытыми глазами, глядя при свете одной догоравшей свечи на лепной карниз потолка и на захватывающую часть его тень от ширмы, и живо представляла себе, чтò он будет чувствовать, когда ее уже не будет и она будет для него только одно воспоминание. «Как мог я сказать ей эти жестокие слова?» будет говорить он. «Как мог я выйти из комнаты, не сказав ей ничего? Но теперь ее уж нет. Она навсегда ушла от нас. Она там...» Вдруг тень ширмы заколебалась, захватила весь карниз, весь потолок, другие тени с другой стороны рванулись ей навстречу; на мгновение тени сбежали, но потом с новой быстротой надвинулись, поколебались, слились, и всё стало темно. «Смерть!» подумала она. И такой ужас нашел на нее, что она долго не могла понять, где она, и долго не могла дрожащими руками найти спички и зажечь другую свечу вместо той, которая догорела и потухла. «Нет, всё — только жить! Ведь я люблю его. Ведь он любит меня! Это было и пройдет», говорила она, чувствуя, что слезы радости возвращения к жизни текли по ее щекам. И, чтобы спастись от своего страха, она поспешно пошла в кабинет к нему.
He was asleep there, and sleeping soundly. She went up to him, and holding the light above his face, she gazed a long while at him. Now when he was asleep, she loved him so that at the sight of him she could not keep back tears of tenderness. But she knew that if he waked up he would look at her with cold eyes, convinced that he was right, and that before telling him of her love, she would have to prove to him that he had been wrong in his treatment of her. Without waking him, she went back, and after a second dose of opium she fell towards morning into a heavy, incomplete sleep, during which she never quite lost consciousness.
Он спал в кабинете крепким сном. Она подошла к нему и, сверху освещая его лицо, долго смотрела на него. Теперь, когда он спал, она любила его так, что при виде его не могла удержать слез нежности; но она знала, что если б он проснулся, то он посмотрел бы на нее холодным, сознающим свою правоту взглядом, и что, прежде чем говорить ему о своей любви, она должна бы была доказать ему, как он был виноват пред нею. Она, не разбудив его, вернулась к себе и после второго приема опиума к утру заснула тяжелым, неполным сном, во всё время которого она не переставала чувствовать себя.
In the morning she was waked by a horrible nightmare, which had recurred several times in her dreams, even before her connection with Vronsky. A little old man with unkempt beard was doing something bent down over some iron, muttering meaningless French words, and she, as she always did in this nightmare (it was what made the horror of it), felt that this peasant was taking no notice of her, but was doing something horrible with the iron—over her. And she waked up in a cold sweat.
Утром страшный кошмар, несколько раз повторявшийся ей в сновидениях еще до связи с Вронским, представился ей опять и разбудил ее. Старичок с взлохмаченной бородой что-то делал, нагнувшись над железом, приговаривая бессмысленные французские слова, и она, как и всегда при этом кошмаре (что и составляло его ужас), чувствовала, что мужичок этот не обращает на нее внимания, но делает это какое-то страшное дело в железе над нею. И она проснулась в холодном поту.
When she got up, the previous day came back to her as though veiled in mist.
Когда она встала, ей, как в тумане, вспомнился вчерашний день.
“There was a quarrel. Just what has happened several times. I said I had a headache, and he did not come in to see me. Tomorrow we’re going away; I must see him and get ready for the journey,” she said to herself. And learning that he was in his study, she went down to him. As she passed through the drawing-room she heard a carriage stop at the entrance, and looking out of the window she saw the carriage, from which a young girl in a lilac hat was leaning out giving some direction to the footman ringing the bell. After a parley in the hall, someone came upstairs, and Vronsky’s steps could be heard passing the drawing-room. He went rapidly downstairs. Anna went again to the window. She saw him come out onto the steps without his hat and go up to the carriage. The young girl in the lilac hat handed him a parcel. Vronsky, smiling, said something to her. The carriage drove away, he ran rapidly upstairs again.
«Была ссора. Было то, что бывало уже несколько раз. Я сказала, что у меня голова болит, и он не входил. Завтра мы едем, надо видеть его и готовиться к отъезду», сказала она себе. И, узнав, что он в кабинете, она пошла к нему. Проходя по гостиной, она услыхала, что у подъезда остановился экипаж, и, выглянув в окно, увидала карету, из которой высовывалась молодая девушка в лиловой шляпке, что-то приказывая звонившему лакею. После переговоров в передней кто-то вошел наверх, и рядом с гостиной послышались шаги Вронского. Он быстрыми шагами сходил по лестнице. Анна опять подошла к окну. Вот он вышел без шляпы на крыльцо и подошел к карете. Молодая девушка в лиловой шляпке передала ему пакет. Вронский улыбаясь сказал ей что-то. Карета отъехала; он быстро взбежал назад по лестнице.
The mists that had shrouded everything in her soul parted suddenly. The feelings of yesterday pierced the sick heart with a fresh pang. She could not understand now how she could have lowered herself by spending a whole day with him in his house. She went into his room to announce her determination.
Туман, застилавший всё в ее душе, вдруг рассеялся. Вчерашние чувства с новой болью защемили больное сердце. Она не могла понять теперь, как она могла унизиться до того, чтобы пробыть целый день с ним в его доме. Она вошла к нему в кабинет, чтоб объявить ему свое решение.
“That was Madame Sorokina and her daughter. They came and brought me the money and the deeds from maman. I couldn’t get them yesterday. How is your head, better?” he said quietly, not wishing to see and to understand the gloomy and solemn expression of her face.
— Это Сорокина с дочерью заезжала и привезла мне деньги и бумаги от maman. Я вчера не мог получить. Как твоя голова, лучше? — сказал он спокойно, не желая видеть и понимать мрачного и торжественного выражения ее лица.
She looked silently, intently at him, standing in the middle of the room. He glanced at her, frowned for a moment, and went on reading a letter. She turned, and went deliberately out of the room. He still might have turned her back, but she had reached the door, he was still silent, and the only sound audible was the rustling of the note paper as he turned it.
Она молча пристально смотрела на него, стоя посреди комнаты. Он взглянул на нее, на мгновенье нахмурился и продолжал читать письмо. Она повернулась и медленно пошла из комнаты. Он еще мог вернуть ее, но она дошла до двери, он всё молчал, и слышен был только звук шуршания перевертываемого листа бумаги.
“Oh, by the way,” he said at the very moment she was in the doorway, “we’re going tomorrow for certain, aren’t we?”
— Да, кстати, — сказал он в то время, как она была уже в дверях, — завтра мы едем решительно? Не правда ли?
“You, but not I,” she said, turning round to him.
— Вы, но не я, — сказала она, оборачиваясь к нему.
“Anna, we can’t go on like this....”
— Анна, эдак невозможно жить...
“You, but not I,” she repeated.
— Вы, но не я, — повторила она.
“This is getting unbearable!”
— Это становится невыносимо!
“You ... you will be sorry for this,” she said, and went out.
— Вы... вы раскаетесь в этом, — сказала она и вышла.
Frightened by the desperate expression with which these words were uttered, he jumped up and would have run after her, but on second thoughts he sat down and scowled, setting his teeth. This vulgar—as he thought it—threat of something vague exasperated him. “I’ve tried everything,” he thought; “the only thing left is not to pay attention,” and he began to get ready to drive into town, and again to his mother’s to get her signature to the deeds.
Испуганный тем отчаянным выражением, с которым были сказаны эти слова, он вскочил и хотел бежать за нею, но, опомнившись, опять сел и, крепко сжав зубы, нахмурился. Эта неприличная, как он находил, угроза чего-то раздражила его. «Я пробовал всё, — подумал он, — остается одно — не обращать внимания», и он стал собираться ехать в город и опять к матери, от которой надо было получить подпись на доверенности.
She heard the sound of his steps about the study and the dining-room. At the drawing-room he stood still. But he did not turn in to see her, he merely gave an order that the horse should be given to Voytov if he came while he was away. Then she heard the carriage brought round, the door opened, and he came out again. But he went back into the porch again, and someone was running upstairs. It was the valet running up for his gloves that had been forgotten. She went to the window and saw him take the gloves without looking, and touching the coachman on the back he said something to him. Then without looking up at the window he settled himself in his usual attitude in the carriage, with his legs crossed, and drawing on his gloves he vanished round the corner.
Она слышала звуки его шагов по кабинету и столовой. У гостиной он остановился. Но он не повернул к ней, он только отдал приказание о том, чтоб отпустили без него Войтову жеребца. Потом она слышала, как подали коляску, как отворилась дверь, и он вышел опять. Но вот он опять вошел в сени, и кто-то взбежал наверх. Это камердинер вбегал за забытыми перчатками. Она подошла к окну и видела, как он не глядя взял перчатки и, тронув рукой спину кучера, что-то сказал ему. Потом, не глядя в окна, он сел в свою обычную позу в коляске, заложив ногу на ногу и, надевая перчатку, скрылся за углом.