“He has gone! It is over!” Anna said to herself, standing at the window; and in answer to this statement the impression of the darkness when the candle had flickered out, and of her fearful dream mingling into one, filled her heart with cold terror.
«Уехал! Кончено!» сказала себе Анна, стоя у окна; и в ответ на этот вопрос впечатления мрака при потухшей свече и страшного сна, сливаясь в одно, холодным ужасом наполнили ее сердце.
“No, that cannot be!” she cried, and crossing the room she rang the bell. She was so afraid now of being alone, that without waiting for the servant to come in, she went out to meet him.
«Нет, это не может быть!» вскрикнула она и, перейдя комнату, крепко позвонила. Ей так страшно теперь было оставаться одной, что, не дожидаясь прихода человека, она пошла навстречу ему.
“Inquire where the count has gone,” she said. The servant answered that the count had gone to the stable.
— Узнайте, куда поехал граф, — сказала она. Человек отвечал, что граф поехал в конюшни.
“His honor left word that if you cared to drive out, the carriage would be back immediately.”
— Они приказали доложить, что если вам угодно выехать, то коляска сейчас вернется.
“Very good. Wait a minute. I’ll write a note at once. Send Mihail with the note to the stables. Make haste.”
— Хорошо. Постойте. Сейчас я напишу записку. Пошлите Михайлу с запиской в конюшни. Поскорее.
She sat down and wrote:
Она села и написала:
“I was wrong. Come back home; I must explain. For God’s sake come! I’m afraid.”
«Я виновата. Вернись домой, надо объясниться. Ради Бога приезжай, мне страшно».
She sealed it up and gave it to the servant.
Она запечатала и отдала человеку.
She was afraid of being left alone now; she followed the servant out of the room, and went to the nursery.
Она боялась оставаться одна теперь и вслед за человеком вышла из комнаты и пошла в детскую.
“Why, this isn’t it, this isn’t he! Where are his blue eyes, his sweet, shy smile?” was her first thought when she saw her chubby, rosy little girl with her black, curly hair instead of Seryozha, whom in the tangle of her ideas she had expected to see in the nursery. The little girl sitting at the table was obstinately and violently battering on it with a cork, and staring aimlessly at her mother with her pitch-black eyes. Answering the English nurse that she was quite well, and that she was going to the country tomorrow, Anna sat down by the little girl and began spinning the cork to show her. But the child’s loud, ringing laugh, and the motion of her eyebrows, recalled Vronsky so vividly that she got up hurriedly, restraining her sobs, and went away. “Can it be all over? No, it cannot be!” she thought. “He will come back. But how can he explain that smile, that excitement after he had been talking to her? But even if he doesn’t explain, I will believe. If I don’t believe, there’s only one thing left for me, and I can’t.”
«Что ж, это не то, это не он! Где его голубые глаза, милая и робкая улыбка?» была первая мысль ее, когда она увидала свою пухлую, румяную девочку с черными вьющимися волосами, вместо Сережи, которого она, при запутанности своих мыслей, ожидала видеть в детской. Девочка, сидя у стола, упорно и крепко хлопала по нем пробкой и бессмысленно глядела на мать двумя смородинами — черными глазами. Ответив Англичанке, что она совсем здорова и что завтра уезжает в деревню, Анна подсела к девочке и стала пред нею вертеть пробку с графина. Но громкий, звонкий смех ребенка и движение, которое она сделала бровью, так живо ей напомнили Вронского, что, удерживая рыдания, она поспешно встала и вышла. «Неужели всё кончено? Нет, это не может быть, — думала она. — Он вернется. Но как он объяснит мне эту улыбку, это оживление после того, как он говорил с ней? Но и не объяснит, всё-таки поверю. Если я не поверю, то мне остается одно, — а я не хочу».
She looked at her watch. Twenty minutes had passed. “By now he has received the note and is coming back. Not long, ten minutes more.... But what if he doesn’t come? No, that cannot be. He mustn’t see me with tear-stained eyes. I’ll go and wash. Yes, yes; did I do my hair or not?” she asked herself. And she could not remember. She felt her head with her hand. “Yes, my hair has been done, but when I did it I can’t in the least remember.” She could not believe the evidence of her hand, and went up to the pier-glass to see whether she really had done her hair. She certainly had, but she could not think when she had done it. “Who’s that?” she thought, looking in the looking-glass at the swollen face with strangely glittering eyes, that looked in a scared way at her. “Why, it’s I!” she suddenly understood, and looking round, she seemed all at once to feel his kisses on her, and twitched her shoulders, shuddering. Then she lifted her hand to her lips and kissed it.
Она посмотрела на часы. Прошло двенадцать минут. «Теперь уж он получил записку и едет назад. Недолго, еще десять минут... Но что, если он не приедет? Нет, этого не может быть. Надо, чтобы он не видел меня с заплаканными глазами. Я пойду умоюсь. Да, да, причесалась ли я или нет?» спросила она себя. И не могла вспомнить. Она ощупала голову рукой. «Да, я причесана, но когда, решительно не помню». Она даже не верила своей руке и подошла к трюмо, чтоб увидать, причесана ли она в самом деле или нет? Она была причесана и не могла вспомнить, когда она это делала. «Кто это?» думала она, глядя в зеркало на воспаленное лицо со странно блестящими глазами, испуганно смотревшими на нее. «Да это я», вдруг поняла она, и, оглядывая себя всю, она почувствовала вдруг на себе его поцелуи и, содрогаясь, двинула плечами. Потом подняла руку к губам и поцеловала ее.
“What is it? Why, I’m going out of my mind!” and she went into her bedroom, where Annushka was tidying the room.
«Что это, я с ума схожу», — и она пошла в спальню, где Аннушка убирала комнату.
“Annushka,” she said, coming to a standstill before her, and she stared at the maid, not knowing what to say to her.
— Аннушка, — сказала она, останавливаясь пред ней и глядя на горничную, сама не зная, что скажет ей.
“You meant to go and see Darya Alexandrovna,” said the girl, as though she understood.
— К Дарье Александровне вы хотели ехать, — как бы понимая, сказала горничная.
“Darya Alexandrovna? Yes, I’ll go.”
— К Дарье Александровне? Да, я поеду.
“Fifteen minutes there, fifteen minutes back. He’s coming, he’ll be here soon.” She took out her watch and looked at it. “But how could he go away, leaving me in such a state? How can he live, without making it up with me?” She went to the window and began looking into the street. Judging by the time, he might be back now. But her calculations might be wrong, and she began once more to recall when he had started and to count the minutes.
«Пятнадцать минут туда, пятнадцать назад. Он едет уже, он приедет сейчас. — Она вынула часы и посмотрела на них. — Но как он мог уехать, оставив меня в таком положении? Как он может жить, не примирившись со мною?» Она подошла к окну и стала смотреть на улицу. По времени он уже мог вернуться. Но расчет мог быть неверен, и она вновь стала вспоминать, когда он уехал, и считать минуты.
At the moment when she had moved away to the big clock to compare it with her watch, someone drove up. Glancing out of the window, she saw his carriage. But no one came upstairs, and voices could be heard below. It was the messenger who had come back in the carriage. She went down to him.
В то время как она отходила к большим часам, чтобы проверить свои, кто-то подъехал. Взглянув из окна, она увидала его коляску. Но никто не шел на лестницу, и внизу слышны были голоса. Это был посланный, вернувшийся в коляске. Она сошла к нему.
“We didn’t catch the count. The count had driven off on the lower city road.”
— Графа не застали. Они уехали на Нижегородскую дорогу.
“What do you say? What!...” she said to the rosy, good-humored Mihail, as he handed her back her note.
— Что тебе? Что?... — обратилась она к румяному, веселому Михайле, подававшему ей назад ее записку.
“Why, then, he has never received it!” she thought.
«Да ведь он не получил ее», — вспомнила она.
“Go with this note to Countess Vronskaya’s place, you know? and bring an answer back immediately,” she said to the messenger.
— Поезжай с этой же запиской в деревню к графине Вронской, знаешь? И тотчас же привези ответ, — сказала она посланному.
“And I, what am I going to do?” she thought. “Yes, I’m going to Dolly’s, that’s true or else I shall go out of my mind. Yes, and I can telegraph, too.” And she wrote a telegram. “I absolutely must talk to you; come at once.” After sending off the telegram, she went to dress. When she was dressed and in her hat, she glanced again into the eyes of the plump, comfortable-looking Annushka. There was unmistakable sympathy in those good-natured little gray eyes.
«А я сама, что же я буду делать? — подумала она. — Да, я поеду к Долли, это правда, а то я с ума сойду. Да, я могу еще телеграфировать». И она написала депешу: «Мне необходимо переговорить, сейчас приезжайте». Отослав телеграмму, она пошла одеваться. Уже одетая и в шляпе, она опять взглянула в таза потолстевшей, спокойной Аннушки. Явное сострадание было видно в этих маленьких добрых серых глазах.
“Annushka, dear, what am I to do?” said Anna, sobbing and sinking helplessly into a chair.
— Аннушка, милая, что мне делать? — рыдая проговорила Анна, беспомощно опускаясь на кресло.
“Why fret yourself so, Anna Arkadyevna? Why, there’s nothing out of the way. You drive out a little, and it’ll cheer you up,” said the maid.
— Что же так беспокоиться, Анна Аркадьевна! Ведь это бывает. Вы поезжайте, рассеетесь, — сказала горничная.
“Yes, I’m going,” said Anna, rousing herself and getting up. “And if there’s a telegram while I’m away, send it on to Darya Alexandrovna’s ... but no, I shall be back myself.”
— Да, я поеду, — опоминаясь и вставая, сказала Анна. — А если без меня будет телеграмма, прислать к Дарье Александровне... Нет, я сама вернусь.
“Yes, I mustn’t think, I must do something, drive somewhere, and most of all, get out of this house,” she said, feeling with terror the strange turmoil going on in her own heart, and she made haste to go out and get into the carriage.
«Да, не надо думать, надо делать что-нибудь, ехать, главное уехать из этого дома», сказала она, с ужасом прислушиваясь к страшному клокотанью, происходившему в ее сердце, и поспешно вышла и села в коляску.
“Where to?” asked Pyotr before getting onto the box.
— Куда прикажете? — спросил Петр пред тем, как садиться на козлы.
“To Znamenka, the Oblonskys’.”
— На Знаменку, к Облонским.