It was bright and sunny. A fine rain had been falling all the morning, and now it had not long cleared up. The iron roofs, the flags of the roads, the flints of the pavements, the wheels and leather, the brass and the tinplate of the carriages—all glistened brightly in the May sunshine. It was three o’clock, and the very liveliest time in the streets.
Погода была ясная. Всё утро шел частый, мелкий дождик и теперь недавно прояснило. Железные кровли, плиты тротуаров, голыши мостовой, колеса и кожи, медь и жесть экипажей, — всё ярко блестело на майском солнце. Было 3 часа и самое оживленное время на улицах.
As she sat in a corner of the comfortable carriage, that hardly swayed on its supple springs, while the grays trotted swiftly, in the midst of the unceasing rattle of wheels and the changing impressions in the pure air, Anna ran over the events of the last days, and she saw her position quite differently from how it had seemed at home. Now the thought of death seemed no longer so terrible and so clear to her, and death itself no longer seemed so inevitable. Now she blamed herself for the humiliation to which she had lowered herself. “I entreat him to forgive me. I have given in to him. I have owned myself in fault. What for? Can’t I live without him?” And leaving unanswered the question how she was going to live without him, she fell to reading the signs on the shops. “Office and warehouse. Dental surgeon. Yes, I’ll tell Dolly all about it. She doesn’t like Vronsky. I shall be sick and ashamed, but I’ll tell her. She loves me, and I’ll follow her advice. I won’t give in to him; I won’t let him train me as he pleases. Filippov, bun shop. They say they send their dough to Petersburg. The Moscow water is so good for it. Ah, the springs at Mitishtchen, and the pancakes!” And she remembered how, long, long ago, when she was a girl of seventeen, she had gone with her aunt to Troitsa. “Riding, too. Was that really me, with red hands? How much that seemed to me then splendid and out of reach has become worthless, while what I had then has gone out of my reach forever! Could I ever have believed then that I could come to such humiliation? How conceited and self-satisfied he will be when he gets my note! But I will show him.... How horrid that paint smells! Why is it they’re always painting and building? Modes et robes, she read. A man bowed to her. It was Annushka’s husband. “Our parasites”; she remembered how Vronsky had said that. “Our? Why our? What’s so awful is that one can’t tear up the past by its roots. One can’t tear it out, but one can hide one’s memory of it. And I’ll hide it.” And then she thought of her past with Alexey Alexandrovitch, of how she had blotted the memory of it out of her life. “Dolly will think I’m leaving my second husband, and so I certainly must be in the wrong. As if I cared to be right! I can’t help it!” she said, and she wanted to cry. But at once she fell to wondering what those two girls could be smiling about. “Love, most likely. They don’t know how dreary it is, how low.... The boulevard and the children. Three boys running, playing at horses. Seryozha! And I’m losing everything and not getting him back. Yes, I’m losing everything, if he doesn’t return. Perhaps he was late for the train and has come back by now. Longing for humiliation again!” she said to herself. “No, I’ll go to Dolly, and say straight out to her, I’m unhappy, I deserve this, I’m to blame, but still I’m unhappy, help me. These horses, this carriage—how loathsome I am to myself in this carriage—all his; but I won’t see them again.”
Сидя в углу покойной коляски, чуть покачивавшейся своими упругими рессорами на быстром ходу серых, Анна, при несмолкаемом грохоте колес и быстро сменяющихся впечатлениях на чистом воздухе, вновь перебирая события последних дней, увидала свое положение совсем иным, чем каким оно казалось ей дома. Теперь и мысль о смерти не казалась ей более так страшна и ясна, и самая смерть не представлялась более неизбежною. Теперь она упрекала себя за то унижение, до которого она спустилась. «Я умоляю его простить меня. Я покорилась ему. Признала себя виноватою. Зачем? Разве я не могу жить без него?» И, не отвечая на вопрос, как она будет жить без него, она стала читать вывески. «Контора и склад. Зубной врач. Да, я скажу Долли всё. Она не любит Вронского. Будет стыдно, больно, но я всё скажу ей. Она любит меня, и я последую ее совету. Я не покорюсь ему; я не позволю ему воспитывать себя. Филиппов, калачи. Говорят, что они возят тесто в Петербург. Вода московская так хороша. А Мытищенские колодцы и блины». И она вспомнила, как давно, давно, когда ей было еще семнадцать лет, она ездила с теткой к Троице. «На лошадях еще. Неужели это была я, с красными руками? Как многое из того, что тогда мне казалось так прекрасно и недоступно, стало ничтожно, а то, что было тогда, теперь навеки недоступно. Поверила ли бы я тогда, что я могу дойти до такого унижения? Как он будет горд и доволен, получив мою записку! Но я докажу ему... Как дурно пахнет эта краска. Зачем они всё красят и строят? Моды и уборы», читала она. Мужчина поклонился ей. Это был муж Аннушки. «Наши паразиты, — вспомнила она, как это говорил Вронский. — Наши? почему наши? Ужасно то, что нельзя вырвать с корнем прошедшего. Нельзя вырвать, но можно скрыть память о нем. И я скрою». И тут она вспомнила о прошедшем с Алексеем Александровичем, о том, как она изгладила его из своей памяти. «Долли подумает, что я оставляю второго мужа и что я поэтому, наверное, неправа. Разве я хочу быть правой! Я не могу!» проговорила она, и ей захотелось плакать. Но она тотчас же стала думать о том, чему могли так улыбаться эти две девушки. «Верно, о любви? Они не знают, как это невесело, как низко... Бульвар и дети. Три мальчика бегут, играя в лошадки. Сережа! И я всё потеряю и не возвращу его. Да, всё потеряю, если он не вернется. Он, может быть, опоздал на поезд и уже вернулся теперь. Опять хочешь унижения! — сказала она самой себе. — Нет, я войду к Долли и прямо скажу ей: я несчастна, я стою того, я виновата, но я всё-таки несчастна, помоги мне. Эти лошади, эта коляска — как я отвратительна себе в этой коляске — всё его; но я больше не увижу их».
Thinking over the words in which she would tell Dolly, and mentally working her heart up to great bitterness, Anna went upstairs.
Придумывая те слова, в которых она всё скажет Долли, и умышленно растравляя свое сердце, Анна вошла на лестницу.
“Is there anyone with her?” she asked in the hall.
— Есть кто-нибудь? — спросила она в передней.
“Katerina Alexandrovna Levin,” answered the footman.
— Катерина Александровна Левина, — отвечал лакей.
“Kitty! Kitty, whom Vronsky was in love with!” thought Anna, “the girl he thinks of with love. He’s sorry he didn’t marry her. But me he thinks of with hatred, and is sorry he had anything to do with me.”
«Кити! та самая Кити, в которую был влюблен Вронский, — подумала Анна, — та самая, про которую он вспоминал с любовью. Он жалеет, что не женился на ней. А обо мне он вспоминает с ненавистью и жалеет, что сошелся со мной».
The sisters were having a consultation about nursing when Anna called. Dolly went down alone to see the visitor who had interrupted their conversation.
Между сестрами, в то время как приехала Анна, шло совещание о кормлении. Долли одна вышла встретить гостью, в эту минуту мешавшую их беседе.
“Well, so you’ve not gone away yet? I meant to have come to you,” she said; “I had a letter from Stiva today.”
— А, ты не уехала еще? Я хотела сама быть у тебя, — сказала она, — нынче я получила письмо от Стивы.
“We had a telegram too,” answered Anna, looking round for Kitty.
— Мы тоже получили депешу, — отвечала Анна, оглядываясь, чтоб увидать Кити.
“He writes that he can’t make out quite what Alexey Alexandrovitch wants, but he won’t go away without a decisive answer.”
— Он пишет, что не может понять, чего именно хочет Алексей Александрович, но что он не уедет без ответа.
“I thought you had someone with you. Can I see the letter?”
— Я думала, у тебя есть кто-то. Можно прочесть письмо?
“Yes; Kitty,” said Dolly, embarrassed. “She stayed in the nursery. She has been very ill.”
— Да, Кити, — смутившись сказала Долли, — она в детской осталась. Она была очень больна.
“So I heard. May I see the letter?”
— Я слышала. Можно прочесть письмо?
“I’ll get it directly. But he doesn’t refuse; on the contrary, Stiva has hopes,” said Dolly, stopping in the doorway.
— Я сейчас принесу. Но он не отказывает; напротив, Стива надеется, — сказала Долли, останавливаясь в дверях.
“I haven’t, and indeed I don’t wish it,” said Anna.
— Я не надеюсь, да и не желаю, — сказала Анна.
“What’s this? Does Kitty consider it degrading to meet me?” thought Anna when she was alone. “Perhaps she’s right, too. But it’s not for her, the girl who was in love with Vronsky, it’s not for her to show me that, even if it is true. I know that in my position I can’t be received by any decent woman. I knew that from the first moment I sacrificed everything to him. And this is my reward! Oh, how I hate him! And what did I come here for? I’m worse here, more miserable.” She heard from the next room the sisters’ voices in consultation. “And what am I going to say to Dolly now? Amuse Kitty by the sight of my wretchedness, submit to her patronizing? No; and besides, Dolly wouldn’t understand. And it would be no good my telling her. It would only be interesting to see Kitty, to show her how I despise everyone and everything, how nothing matters to me now.”
«Что ж это, Кити считает для себя унизительным встретиться со мной? — думала Анна, оставшись одна. — Может быть, она и права. Но не ей, той, которая была влюблена в Вронского, не ей показывать мне это, хотя это и правда. Я знаю, что меня в моем положении не может принимать ни одна порядочная женщина. Я знаю, что с той первой минуты я пожертвовала ему всем! И вот награда! О, как я ненавижу его! И зачем я приехала сюда? Мне еще хуже, еще тяжеле. — Она слышала из другой комнаты голоса переговаривавшихся сестер.— И что ж я буду говорить теперь Долли? Утешать Кити тем, что я несчастна, подчиняться ее покровительству? Нет, да и Долли ничего не поймет. И мне нечего говорить ей. Интересно было бы только видеть Кити и показать ей, как я всех и всё презираю, как мне всё равно теперь».
Dolly came in with the letter. Anna read it and handed it back in silence.
Долли вошла с письмом. Анна прочла и молча передала его.
“I knew all that,” she said, “and it doesn’t interest me in the least.”
— Я всё это знала, — сказала она. — И это меня нисколько не интересует.
“Oh, why so? On the contrary, I have hopes,” said Dolly, looking inquisitively at Anna. She had never seen her in such a strangely irritable condition. “When are you going away?” she asked.
— Да отчего же? Я, напротив, надеюсь, — сказала Долли, с любопытством глядя на Анну. Она никогда не видала ее в таком странном раздраженном состоянии. — Ты когда едешь? — спросила она.
Anna, half-closing her eyes, looked straight before her and did not answer.
Анна сощурившись смотрела пред собой и не отвечала ей.
“Why does Kitty shrink from me?” she said, looking at the door and flushing red.
— Что ж Кити прячется от меня? — сказала она, глядя на дверь и краснея.
“Oh, what nonsense! She’s nursing, and things aren’t going right with her, and I’ve been advising her.... She’s delighted. She’ll be here in a minute,” said Dolly awkwardly, not clever at lying. “Yes, here she is.”
— Ах, какие пустяки! Она кормит, и у нее не ладится дело, я ей советовала... Она очень рада. Она сейчас придет, — неловко, не умея говорить неправду, говорила Долли. — Да вот и она.
Hearing that Anna had called, Kitty had wanted not to appear, but Dolly persuaded her. Rallying her forces, Kitty went in, walked up to her, blushing, and shook hands.
Узнав, что приехала Анна, Кити хотела не выходить; но Долли уговорила ее. Собравшись с силами, Кити вышла и краснея подошла к ней и подала руку.
“I am so glad to see you,” she said with a trembling voice.
— Я очень рада, — сказала она дрожащим голосом.
Kitty had been thrown into confusion by the inward conflict between her antagonism to this bad woman and her desire to be nice to her. But as soon as she saw Anna’s lovely and attractive face, all feeling of antagonism disappeared.
Кити была смущена тою борьбой, которая происходила в ней, между враждебностью к этой дурной женщине и желанием быть снисходительною к ней; но как только она увидала красивое, симпатичное лицо Анны, вся враждебность тотчас же исчезла.
“I should not have been surprised if you had not cared to meet me. I’m used to everything. You have been ill? Yes, you are changed,” said Anna.
— Я бы не удивилась, если бы вы и не хотели встретиться со мною. Я ко всему привыкла. Вы были больны? Да, вы переменились, — сказала Анна.
Kitty felt that Anna was looking at her with hostile eyes. She ascribed this hostility to the awkward position in which Anna, who had once patronized her, must feel with her now, and she felt sorry for her.
Кити чувствовала, что Анна враждебно смотрит на нее. Она объясняла эту враждебность неловким положением, в котором теперь чувствовала себя пред ней прежде покровительствовавшая ей Анна, и ей стало жалко ее.
They talked of Kitty’s illness, of the baby, of Stiva, but it was obvious that nothing interested Anna.
Они поговорили про болезнь, про ребенка, про Стиву, но, очевидно, ничто не интересовало Анну.
“I came to say good-bye to you,” she said, getting up.
— Я заехала проститься с тобой, — сказала она вставая.
“Oh, when are you going?”
— Когда же вы едете?
But again not answering, Anna turned to Kitty.
Но Анна опять, не отвечая, обратилась к Кити.
“Yes, I am very glad to have seen you,” she said with a smile. “I have heard so much of you from everyone, even from your husband. He came to see me, and I liked him exceedingly,” she said, unmistakably with malicious intent. “Where is he?”
— Да, я очень рада, что увидала вас, — сказала она с улыбкой. — Я слышала о вас столько со всех сторон, даже от вашего мужа. Он был у меня, и он мне очень понравился, — очевидно с дурным намерением прибавила она. — Где он?
“He has gone back to the country,” said Kitty, blushing.
— Он в деревню поехал, — краснея сказала Кити.
“Remember me to him, be sure you do.” “I’ll be sure to!” Kitty said naïvely, looking compassionately into her eyes.
— Кланяйтесь ему от меня, непременно кланяйтесь. — Непременно! — наивно повторила Кити, соболезнующе глядя ей в глаза.
“So good-bye, Dolly.” And kissing Dolly and shaking hands with Kitty, Anna went out hurriedly.
— Так прощай, Долли! — И, поцеловав Долли и пожав руку Кити, Анна поспешно вышла.
“She’s just the same and just as charming! She’s very lovely!” said Kitty, when she was alone with her sister. “But there’s something piteous about her. Awfully piteous!”
— Всё такая же и так же привлекательна. Очень хороша! — сказала Кити, оставшись одна с сестрой. — Но что-то жалкое есть в ней. Ужасно жалкое!
“Yes, there’s something unusual about her today,” said Dolly. “When I went with her into the hall, I fancied she was almost crying.”
— Нет, нынче в ней что-то особенное, — сказала Долли. — Когда я ее провожала в передней, мне показалось, что она хочет плакать.