Anna got into the carriage again in an even worse frame of mind than when she set out from home. To her previous tortures was added now that sense of mortification and of being an outcast which she had felt so distinctly on meeting Kitty.
Анна села в коляску в еще худшем состоянии, чем то, в каком она была, уезжая из дома. К прежним мучениям присоединилось теперь чувство оскорбления и отверженности, которое она ясно почувствовала при встрече с Кити.
“Where to? Home?” asked Pyotr.
— Куда прикажете? Домой? — спросил Петр.
“Yes, home,” she said, not even thinking now where she was going.
— Да, домой, — сказала она, теперь и не думая о том, куда она едет.
“How they looked at me as something dreadful, incomprehensible, and curious! What can he be telling the other with such warmth?” she thought, staring at two men who walked by. “Can one ever tell anyone what one is feeling? I meant to tell Dolly, and it’s a good thing I didn’t tell her. How pleased she would have been at my misery! She would have concealed it, but her chief feeling would have been delight at my being punished for the happiness she envied me for. Kitty, she would have been even more pleased. How I can see through her! She knows I was more than usually sweet to her husband. And she’s jealous and hates me. And she despises me. In her eyes I’m an immoral woman. If I were an immoral woman I could have made her husband fall in love with me ... if I’d cared to. And, indeed, I did care to. There’s someone who’s pleased with himself,” she thought, as she saw a fat, rubicund gentleman coming towards her. He took her for an acquaintance, and lifted his glossy hat above his bald, glossy head, and then perceived his mistake. “He thought he knew me. Well, he knows me as well as anyone in the world knows me. I don’t know myself. I know my appetites, as the French say. They want that dirty ice cream, that they do know for certain,” she thought, looking at two boys stopping an ice cream seller, who took a barrel off his head and began wiping his perspiring face with a towel. “We all want what is sweet and nice. If not sweetmeats, then a dirty ice. And Kitty’s the same—if not Vronsky, then Levin. And she envies me, and hates me. And we all hate each other. I Kitty, Kitty me. Yes, that’s the truth. ‘Tiutkin, coiffeur.’ Je me fais coiffer par Tiutkin.... I’ll tell him that when he comes,” she thought and smiled. But the same instant she remembered that she had no one now to tell anything amusing to. “And there’s nothing amusing, nothing mirthful, really. It’s all hateful. They’re singing for vespers, and how carefully that merchant crosses himself! as if he were afraid of missing something. Why these churches and this singing and this humbug? Simply to conceal that we all hate each other like these cab drivers who are abusing each other so angrily. Yashvin says, ‘He wants to strip me of my shirt, and I him of his.’ Yes, that’s the truth!”
«Как они, как на что-то страшное, непонятное и любопытное, смотрели на меня. О чем он может с таким жаром рассказывать другому? — думала она, глядя на двух пешеходов. — Разве можно другому рассказывать то, что чувствуешь? Я хотела рассказывать Долли и хорошо, что не рассказала. Как бы она рада была моему несчастью! Она бы скрыла это; но главное чувство было бы радость о том, что я наказана за те удовольствия, в которых она завидовала мне. Кити, та еще бы более была рада. Как я ее всю вижу насквозь! Она знает, что я больше, чем обыкновенно, любезна была к ее мужу. И она ревнует и ненавидит меня. И презирает еще. В ее глазах я безнравственная женщина. Если б я была безнравственная женщина, я бы могла влюбить в себя ее мужа... если бы хотела. Да я и хотела. Вот этот доволен собой, — подумала она о толстом, румяном господине, проехавшем навстречу, принявшем ее зa знакомую и приподнявшем лоснящуюся шляпу над лысою лоснящеюся головой и потом убедившемся, что он ошибся. — Он думал, что он меня знает. А он знает меня так же мало, как кто бы то ни было на свете знает меня. Я сама не знаю. Я знаю свои аппетиты, как говорят французы. Вот им хочется этого грязного мороженого. Это они знают наверное, — думала она, глядя на двух мальчиков, остановивших мороженника, который снимал с головы кадку и утирал концом полотенца потное лицо. — Всем нам хочется сладкого, вкусного. Нет конфет, то грязного мороженого. И Кити так же: не Вронский, то Левин. И она завидует мне. И ненавидит меня. И все мы ненавидим друг друга. Я Кити, Кити меня. Вот это правда. Тютькин, coiffeur. Je me fais coiffer par Тютькин... Я это скажу ему, когда он приедет, — подумала она и улыбнулась. Но в ту же минуту она вспомнила, что ей некому теперь говорить ничего смешного. — Да и ничего смешного, веселого нет. Всё гадко. Звонят к вечерне, и купец этот как аккуратно крестится! — точно боится выронить что-то. Зачем эти церкви, этот звон и эта ложь? Только для того, чтобы скрыть, что мы все ненавидим друг друга, как эти извозчики, которые так злобно бранятся. Яшвин говорит: он хочет меня оставить без рубашки, а я его. Вот это правда!»
She was plunged in these thoughts, which so engrossed her that she left off thinking of her own position, when the carriage drew up at the steps of her house. It was only when she saw the porter running out to meet her that she remembered she had sent the note and the telegram.
На этих мыслях, которые завлекли ее так, что она перестала даже думать о своем положении, ее застала остановка у крыльца своего дома. Увидав вышедшего ей навстречу швейцара, она только вспомнила, что посылала записку и телеграмму.
“Is there an answer?” she inquired.
— Ответ есть? — спросила она.
“I’ll see this minute,” answered the porter, and glancing into his room, he took out and gave her the thin square envelope of a telegram. “I can’t come before ten o’clock.—Vronsky,” she read.
— Сейчас посмотрю, — отвечал швейцар и, взглянув на конторке, достал и подал ей квадратный тонкий конверт телеграммы. «Я не могу приехать раньше десяти часов. Вронский», прочла она.
“And hasn’t the messenger come back?”
— А посланный не возвращался?
“No,” answered the porter.
— Никак нет, — отвечал швейцар.
“Then, since it’s so, I know what I must do,” she said, and feeling a vague fury and craving for revenge rising up within her, she ran upstairs. “I’ll go to him myself. Before going away forever, I’ll tell him all. Never have I hated anyone as I hate that man!” she thought. Seeing his hat on the rack, she shuddered with aversion. She did not consider that his telegram was an answer to her telegram and that he had not yet received her note. She pictured him to herself as talking calmly to his mother and Princess Sorokina and rejoicing at her sufferings. “Yes, I must go quickly,” she said, not knowing yet where she was going. She longed to get away as quickly as possible from the feelings she had gone through in that awful house. The servants, the walls, the things in that house—all aroused repulsion and hatred in her and lay like a weight upon her.
«А, если так, то я знаю, что мне делать, — сказала она, и, чувствуя поднимающийся в себе неопределенный гнев и потребность мести, она взбежала наверх. — Я сама поеду к нему. Прежде чем навсегда уехать, я скажу ему всё. Никогда никого не ненавидела так, как этого человека!» думала она. Увидав его шляпу на вешалке, она содрогнулась от отвращения. Она не соображала того, что его телеграмма была ответ на ее телеграмму и что он не получал еще ее записки. Она представляла его себе теперь спокойно разговаривающим с матерью и с Сорокиной и радующимся ее страданиям. «Да, надобно ехать скорее», сказала она себе, еще не зная, куда ехать. Ей хотелось поскорее уйти от тех чувств, которые она испытывала в этом ужасном доме. Прислуга, стены, вещи в этом доме — всё вызывало в ней отвращение и злобу и давило ее какою-то тяжестью.
“Yes, I must go to the railway station, and if he’s not there, then go there and catch him.” Anna looked at the railway timetable in the newspapers. An evening train went at two minutes past eight. “Yes, I shall be in time.” She gave orders for the other horses to be put in the carriage, and packed in a traveling-bag the things needed for a few days. She knew she would never come back here again. Among the plans that came into her head she vaguely determined that after what would happen at the station or at the countess’s house, she would go as far as the first town on the Nizhni road and stop there.
«Да, надо ехать на станцию железной дороги, а если нет, то поехать туда и уличить его». Анна посмотрела в газетах расписание поездов. Вечером отходит в 8 часов 2 минуты. «Да, я поспею». Она велела заложить других лошадей и занялась укладкой в дорожную сумку необходимых на несколько дней вещей. Она знала, что не вернется более сюда. Она смутно решила себе в числе тех планов, которые приходили ей в голову, и то, что после того, что произойдет там на станции или в именьи графини, она поедет по Нижегородской дороге до первого города и останется там.
Dinner was on the table; she went up, but the smell of the bread and cheese was enough to make her feel that all food was disgusting. She ordered the carriage and went out. The house threw a shadow now right across the street, but it was a bright evening and still warm in the sunshine. Annushka, who came down with her things, and Pyotr, who put the things in the carriage, and the coachman, evidently out of humor, were all hateful to her, and irritated her by their words and actions.
Обед стоял на столе; она подошла, понюхала хлеб и сыр и, убедившись, что запах всего съестного ей противен, велела подавать коляску и вышла. Дом уже бросал тень чрез всю улицу, и был ясный, еще теплый на солнце вечер. И провожавшая ее с вещами Аннушка, и Петр, клавший вещи в коляску, и кучер, очевидно недовольный, — все были противны ей и раздражали ее своими словами и движениями.
“I don’t want you, Pyotr.”
— Мне тебя не нужно, Петр.
“But how about the ticket?”
— А как же билет?
“Well, as you like, it doesn’t matter,” she said crossly.
— Ну, как хочешь, мне всё равно, — с досадой сказала она.
Pyotr jumped on the box, and putting his arms akimbo, told the coachman to drive to the booking-office.
Петр вскочил на козлы и, подбоченившись, приказал ехать на вокзал.