A bell rang, some young men, ugly and impudent, and at the same time careful of the impression they were making, hurried by. Pyotr, too, crossed the room in his livery and top-boots, with his dull, animal face, and came up to her to take her to the train. Some noisy men were quiet as she passed them on the platform, and one whispered something about her to another—something vile, no doubt. She stepped up on the high step, and sat down in a carriage by herself on a dirty seat that had been white. Her bag lay beside her, shaken up and down by the springiness of the seat. With a foolish smile Pyotr raised his hat, with its colored band, at the window, in token of farewell; an impudent conductor slammed the door and the latch. A grotesque-looking lady wearing a bustle (Anna mentally undressed the woman, and was appalled at her hideousness), and a little girl laughing affectedly ran down the platform.
Раздался звонок, прошли какие-то молодые мужчины, уродливые, наглые и торопливые и вместе внимательные к тому впечатлению, которое они производили; прошел и Петр через залу в своей ливрее и штиблетах, с тупым животным лицом, и подошел к ней, чтобы проводить ее до вагона. Шумные мужчины затихли, когда она проходила мимо их по платформе, и один что-то шепнул об ней другому, разумеется, что-нибудь гадкое. Она поднялась на высокую ступеньку и села одна в купе на пружинный испачканный, когда-то белый диван. Мешок, вздрогнув на пружинах, улегся. Петр с дурацкой улыбкой приподнял у окна в знак прощания свою шляпу с галуном, наглый кондуктор захлопнул дверь и щеколду. Дама, уродливая, с турнюром (Анна мысленно раздела эту женщину и ужаснулась на ее безобразие) и девочка, ненатурально смеясь, пробежали внизу.
“Katerina Andreevna, she’s got them all, ma tante!” cried the girl.
— У Катерины Андреевны, всё у нее, ma tante! — прокричала девочка.
“Even the child’s hideous and affected,” thought Anna. To avoid seeing anyone, she got up quickly and seated herself at the opposite window of the empty carriage. A misshapen-looking peasant covered with dirt, in a cap from which his tangled hair stuck out all round, passed by that window, stooping down to the carriage wheels. “There’s something familiar about that hideous peasant,” thought Anna. And remembering her dream, she moved away to the opposite door, shaking with terror. The conductor opened the door and let in a man and his wife.
«Девочка — и та изуродована и кривляется», подумала Анна. Чтобы не видать никого, она быстро встала и села к противоположному окну в пустом вагоне. Испачканный уродливый мужик в фуражке, из-под которой торчали спутанные волосы, прошел мимо этого окна, нагибаясь к колесам вагона. «Что-то знакомое в этом безобразном мужике», подумала Анна. И вспомнив свой сон, она, дрожа от страха, отошла к противоположной двери. Кондуктор отворял дверь, впуская мужа с женой.
“Do you wish to get out?”
— Вам выйти угодно?
Anna made no answer. The conductor and her two fellow-passengers did not notice under her veil her panic-stricken face. She went back to her corner and sat down. The couple seated themselves on the opposite side, and intently but surreptitiously scrutinized her clothes. Both husband and wife seemed repulsive to Anna. The husband asked, would she allow him to smoke, obviously not with a view to smoking but to getting into conversation with her. Receiving her assent, he said to his wife in French something about caring less to smoke than to talk. They made inane and affected remarks to one another, entirely for her benefit. Anna saw clearly that they were sick of each other, and hated each other. And no one could have helped hating such miserable monstrosities.
Анна не отвечала. Кондуктор и входившие не заметили под вуалью ужаса на ее лице. Она вернулась в свой угол и села. Чета села с противоположной стороны, внимательно, но скрытно оглядывая ее платье. И муж и жена казались отвратительны Анне. Муж спросил: позволит ли она курить, очевидно не для того, чтобы курить, но чтобы заговорить с нею. Получив ее согласие, он заговорил с женой по-французски о том, что ему еще менее, чем курить, нужно было говорить. Они говорили, притворяясь, глупости, только для того, чтобы она слышала. Анна ясно видела, как они надоели друг другу и как ненавидят друг друга. И нельзя было не ненавидеть таких жалких уродов.
A second bell sounded, and was followed by moving of luggage, noise, shouting and laughter. It was so clear to Anna that there was nothing for anyone to be glad of, that this laughter irritated her agonizingly, and she would have liked to stop up her ears not to hear it. At last the third bell rang, there was a whistle and a hiss of steam, and a clank of chains, and the man in her carriage crossed himself. “It would be interesting to ask him what meaning he attaches to that,” thought Anna, looking angrily at him. She looked past the lady out of the window at the people who seemed whirling by as they ran beside the train or stood on the platform. The train, jerking at regular intervals at the junctions of the rails, rolled by the platform, past a stone wall, a signal-box, past other trains; the wheels, moving more smoothly and evenly, resounded with a slight clang on the rails. The window was lighted up by the bright evening sun, and a slight breeze fluttered the curtain. Anna forgot her fellow passengers, and to the light swaying of the train she fell to thinking again, as she breathed the fresh air.
Послышался второй звонок и вслед зa ним передвижение багажа, шум, крик и смех. Анне было так ясно, что никому нечему было радоваться, что этот смех раздражил ее до боли, и ей хотелось заткнуть уши, чтобы не слыхать его. Наконец прозвенел третий звонок, раздался свисток, визг паровика, рванулась цепь, и муж перекрестился. «Интересно бы спросить у него, что он подразумевает под этим», с злобой взглянув на него, подумала Анна. Она смотрела мимо дамы в окно на точно как будто катившихся назад людей, провожавших поезд и стоявших на платформе. Равномерно вздрагивая на стычках рельсов, вагон, в котором сидела Анна, прокатился мимо платформы, каменной стены, диска, мимо других вагонов; колеса плавнее и маслянее, с легким звоном зазвучали по рельсам, окно осветилось ярким вечерним солнцем, и ветерок заиграл занавеской. Анна забыла о своих соседях в вагоне и, на легкой качке езды вдыхая в себя свежий воздух, опять стала думать:
“Yes, what did I stop at? That I couldn’t conceive a position in which life would not be a misery, that we are all created to be miserable, and that we all know it, and all invent means of deceiving each other. And when one sees the truth, what is one to do?”
«Да, на чем я остановилась? На том, что я не могу придумать положения, в котором жизнь не была бы мученьем, что все мы созданы затем, чтобы мучаться, и что мы все знаем это и все придумываем средства, как бы обмануть себя. А когда видишь правду, что же делать?»
“That’s what reason is given man for, to escape from what worries him,” said the lady in French, lisping affectedly, and obviously pleased with her phrase.
— На то дан человеку разум, чтоб избавиться от того, что его беспокоит, — сказала по-французски дама, очевидно довольная своею фразой и гримасничая языком.
The words seemed an answer to Anna’s thoughts.
Эти слова как будто ответили на мысль Анны.
“To escape from what worries him,” repeated Anna. And glancing at the red-cheeked husband and the thin wife, she saw that the sickly wife considered herself misunderstood, and the husband deceived her and encouraged her in that idea of herself. Anna seemed to see all their history and all the crannies of their souls, as it were turning a light upon them. But there was nothing interesting in them, and she pursued her thought.
«Избавиться от того, что беспокоит», повторяла Анна. И, взглянув на краснощекого мужа и худую жену, она поняла, что болезненная жена считает себя непонятою женщиной, и муж обманывает ее и поддерживает в ней это мнение о себе. Анна как будто видела их историю и все закоулки их души, перенеся свет на них. Но интересного тут ничего не было, и она продолжала свою мысль.
“Yes, I’m very much worried, and that’s what reason was given me for, to escape; so then one must escape: why not put out the light when there’s nothing more to look at, when it’s sickening to look at it all? But how? Why did the conductor run along the footboard, why are they shrieking, those young men in that train? why are they talking, why are they laughing? It’s all falsehood, all lying, all humbug, all cruelty!...”
«Да, очень беспокоит меня, и на то дан разум, чтоб избавиться; стало быть, надо избавиться. Отчего же не потушить свечу, когда смотреть больше не на что, когда гадко смотреть на всё это? Но как? Зачем этот кондуктор пробежал по жердочке, зачем они кричат, эти молодые люди в том вагоне? Зачем они говорят, зачем они смеются? Всё неправда, всё ложь, всё обман, всё зло!..»
When the train came into the station, Anna got out into the crowd of passengers, and moving apart from them as if they were lepers, she stood on the platform, trying to think what she had come here for, and what she meant to do. Everything that had seemed to her possible before was now so difficult to consider, especially in this noisy crowd of hideous people who would not leave her alone. One moment porters ran up to her proffering their services, then young men, clacking their heels on the planks of the platform and talking loudly, stared at her; people meeting her dodged past on the wrong side. Remembering that she had meant to go on further if there were no answer, she stopped a porter and asked if her coachman were not here with a note from Count Vronsky.
Когда поезд подошел к станции, Анна вышла в толпе других пассажиров и, как от прокаженных, сторонясь от них, остановилась на платформе, стараясь вспомнить, зачем она сюда приехала и что намерена была делать. Всё, что ей казалось возможно прежде, теперь так трудно было сообразить, особенно в шумящей толпе всех этих безобразных людей, не оставлявших ее в покое. То артельщики подбегали к ней, предлагая ей свои услуги; то молодые люди, стуча каблуками по доскам платформы и громко разговаривая, оглядывали ее, то встречные сторонились не в ту сторону. Вспомнив, что она хотела ехать дальше, если нет ответа, она остановила одного артельщика и спросила, нет ли тут кучера с запиской к графу Вронскому.
“Count Vronsky? They sent up here from the Vronskys just this minute, to meet Princess Sorokina and her daughter. And what is the coachman like?”
— Граф Вронский? От них сейчас тут были. Встречали княгиню Сорокину с дочерью. А кучер какой из себя?
Just as she was talking to the porter, the coachman Mihail, red and cheerful in his smart blue coat and chain, evidently proud of having so successfully performed his commission, came up to her and gave her a letter. She broke it open, and her heart ached before she had read it.
В то время как она говорила с артельщиком, кучер Михайла, румяный, веселый, в синей щегольской поддевке и цепочке, очевидно гордый тем, что он так хорошо исполнил поручение, подошел к ней и подал записку. Она распечатала, и сердце ее сжалось еще прежде, чем она прочла.
“I am very sorry your note did not reach me. I will be home at ten,” Vronsky had written carelessly....
«Очень жалею, что записка не застала меня. Я буду в десять часов», небрежным почерком писал Вронский.
“Yes, that’s what I expected!” she said to herself with an evil smile.
«Так! Я этого ждала!» сказала она себе с злою усмешкой.
“Very good, you can go home then,” she said softly, addressing Mihail. She spoke softly because the rapidity of her heart’s beating hindered her breathing. “No, I won’t let you make me miserable,” she thought menacingly, addressing not him, not herself, but the power that made her suffer, and she walked along the platform.
— Хорошо, так поезжай домой, — тихо проговорила она, обращаясь к Михайле. Она говорила тихо, потому что быстрота биения сердца мешала ей дышать. «Нет, я не дам тебе мучать себя», подумала она, обращаясь с угрозой не к нему, не к самой себе, а к тому, кто заставлял ее мучаться, и пошла по платформе мимо станции.
Two maid-servants walking along the platform turned their heads, staring at her and making some remarks about her dress. “Real,” they said of the lace she was wearing. The young men would not leave her in peace. Again they passed by, peering into her face, and with a laugh shouting something in an unnatural voice. The station-master coming up asked her whether she was going by train. A boy selling kvas never took his eyes off her. “My God! where am I to go?” she thought, going farther and farther along the platform. At the end she stopped. Some ladies and children, who had come to meet a gentleman in spectacles, paused in their loud laughter and talking, and stared at her as she reached them. She quickened her pace and walked away from them to the edge of the platform. A luggage train was coming in. The platform began to sway, and she fancied she was in the train again.
Две горничные, ходившие по платформе, загнули назад головы, глядя на нее, что-то соображая вслух о ее туалете: «настоящие», сказали они о кружеве, которое было на ней. Молодые люди не оставляли ее в покое. Они опять, заглядывая ей в лицо и со смехом крича что-то ненатуральным голосом, прошли мимо. Начальник станции, проходя, спросил, едет ли она. Мальчик, продавец квасу, не спускал с нее глаз. «Боже мой, куда мне?» — всё дальше и дальше уходя по платформе, думала она. У конца она остановилась. Дамы и дети, встретившие господина в очках и громко смеявшиеся и говорившие, замолкли, оглядывая ее, когда она поравнялась с ними. Она ускорила шаг и отошла от них к краю платформы. Подходил товарный поезд. Платформа затряслась, и ей показалось, что она едет опять.
And all at once she thought of the man crushed by the train the day she had first met Vronsky, and she knew what she had to do. With a rapid, light step she went down the steps that led from the tank to the rails and stopped quite near the approaching train. She looked at the lower part of the carriages, at the screws and chains and the tall cast-iron wheel of the first carriage slowly moving up, and trying to measure the middle between the front and back wheels, and the very minute when that middle point would be opposite her.
И вдруг, вспомнив о раздавленном человеке в день ее первой встречи с Вронским, она поняла, чтò ей надо делать. Быстрым, легким шагом спустившись по ступенькам, которые шли от водокачки к рельсам, она остановилась подле вплоть мимо ее проходящего поезда. Она смотрела на низ вагонов, на винты и цепи и на высокие чугунные колеса медленно катившегося первого вагона и глазомером старалась определить середину между передними и задними колесами и ту минуту, когда середина эта будет против нее.
“There,” she said to herself, looking into the shadow of the carriage, at the sand and coal dust which covered the sleepers—“there, in the very middle, and I will punish him and escape from everyone and from myself.”
«Туда! — говорила она себе, глядя в тень вагона, на смешанный с углем песок, которым были засыпаны шпалы, — туда, на самую середину, и я накажу его и избавлюсь от всех и от себя».
She tried to fling herself below the wheels of the first carriage as it reached her; but the red bag which she tried to drop out of her hand delayed her, and she was too late; she missed the moment. She had to wait for the next carriage. A feeling such as she had known when about to take the first plunge in bathing came upon her, and she crossed herself. That familiar gesture brought back into her soul a whole series of girlish and childish memories, and suddenly the darkness that had covered everything for her was torn apart, and life rose up before her for an instant with all its bright past joys. But she did not take her eyes from the wheels of the second carriage. And exactly at the moment when the space between the wheels came opposite her, she dropped the red bag, and drawing her head back into her shoulders, fell on her hands under the carriage, and lightly, as though she would rise again at once, dropped on to her knees. And at the same instant she was terror-stricken at what she was doing. “Where am I? What am I doing? What for?” She tried to get up, to drop backwards; but something huge and merciless struck her on the head and rolled her on her back. “Lord, forgive me all!” she said, feeling it impossible to struggle. A peasant muttering something was working at the iron above her. And the light by which she had read the book filled with troubles, falsehoods, sorrow, and evil, flared up more brightly than ever before, lighted up for her all that had been in darkness, flickered, began to grow dim, and was quenched forever.
Она хотела упасть под поравнявшийся с ней серединою первый вагон. Но красный мешочек, который она стала снимать с руки, задержал ее, и было уже поздно: середина миновала ее. Надо было ждать следующего вагона. Чувство, подобное тому, которое она испытывала, когда купаясь готовилась войти в воду, охватило ее, и она перекрестилась. Привычный жест крестного знамения вызвал в душе ее целый ряд девичьих и детских воспоминаний, и вдруг мрак, покрывавший для нее всё, разорвался, и жизнь предстала ей на мгновение со всеми ее светлыми прошедшими радостями. Но она не спускала глаз с колес подходящего второго вагона. И ровно в ту минуту, как середина между колесами поравнялась с нею, она откинула красный мешочек и, вжав в плечи голову, упала под вагон на руки и легким движением, как бы готовясь тотчас же встать, опустилась на колена. И в то же мгновение она ужаснулась тому, что делала. «Где я? Что я делаю? Зачем?» Она хотела подняться, откинуться; но что-то огромное, неумолимое толкнуло ее в голову и потащило за спину. «Господи, прости мне всё!» проговорила она, чувствуя невозможность борьбы. Мужичок, приговаривая что-то, работал над железом. И свеча, при которой она читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветила ей всё то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла. АВТОГРАФ ЭПИЗОДА СМЕРТИ КАРЕНИНОЙ, ПЕРЕРАБОТАННОГО Л. Н. ТОЛСТЫМ ДЛЯ ОТДЕЛЬНОГО ИЗДАНИЯ РОМАНА С ИСПРАВЛЕНИЯМИ H. Н. СТРАХОВА Размер подлинника