Part Eight · Часть восьмая
Almost two months had passed. The hot summer was half over, but Sergey Ivanovitch was only just preparing to leave Moscow.
Прошло почти два месяца. Была уже половина жаркого лета, а Сергей Иванович только теперь собрался выехать из Москвы.
Sergey Ivanovitch’s life had not been uneventful during this time. A year ago he had finished his book, the fruit of six years’ labor, “Sketch of a Survey of the Principles and Forms of Government in Europe and Russia.” Several sections of this book and its introduction had appeared in periodical publications, and other parts had been read by Sergey Ivanovitch to persons of his circle, so that the leading ideas of the work could not be completely novel to the public. But still Sergey Ivanovitch had expected that on its appearance his book would be sure to make a serious impression on society, and if it did not cause a revolution in social science it would, at any rate, make a great stir in the scientific world.
В жизни Сергея Ивановича происходили за это время свои события. Уже с год тому назад была кончена его книга, плод шестилетнего труда, озаглавленная: Опыт обзора основ и форм государственности в Европе и в России. Некоторые отделы этой книги и введение были печатаемы в повременных изданиях, и другие части были читаны Сергеем Ивановичем людям своего круга, так что мысли этого сочинения не могли быть уже совершенной новостью для публики; но всё-таки Сергей Иванович ожидал, что книга его появлением своим должна будет произвести серьезное впечатление на общество и если не переворот в науке, то во всяком случае сильное волнение в ученом мире.
After the most conscientious revision the book had last year been published, and had been distributed among the booksellers.
Книга эта после тщательной отделки была издана в прошлом году и разослана книгопродавцам.
Though he asked no one about it, reluctantly and with feigned indifference answered his friends’ inquiries as to how the book was going, and did not even inquire of the booksellers how the book was selling, Sergey Ivanovitch was all on the alert, with strained attention, watching for the first impression his book would make in the world and in literature.
Ни у кого не спрашивая о ней, неохотно и притворно-равнодушно отвечая на вопросы своих друзей о том, как идет его книга, не спрашивая даже у книгопродавцев, как покупается она, Сергей Иванович зорко, с напряженным вниманием следил за тем первым впечатлением, какое произведет его книга в обществе и в литературе.
But a week passed, a second, a third, and in society no impression whatever could be detected. His friends who were specialists and savants, occasionally—unmistakably from politeness—alluded to it. The rest of his acquaintances, not interested in a book on a learned subject, did not talk of it at all. And society generally—just now especially absorbed in other things—was absolutely indifferent. In the press, too, for a whole month there was not a word about his book.
Но прошла неделя, другая, третья, и в обществе не было заметно никакого впечатления; друзья его, специалисты и ученые, иногда, очевидно из учтивости, заговаривали о ней. Остальные же его знакомые, не интересуясь книгой ученого содержания, вовсе не говорили с ним о ней. И в обществе, в особенности теперь занятом другим, было совершенное равнодушие. В литературе тоже в продолжение месяца не было ни слова о книге.
Sergey Ivanovitch had calculated to a nicety the time necessary for writing a review, but a month passed, and a second, and still there was silence.
Сергей Иванович рассчитывал до подробности время, нужное на написание рецензии, но прошел месяц, другой, было то же молчание.
Only in the Northern Beetle, in a comic article on the singer Drabanti, who had lost his voice, there was a contemptuous allusion to Koznishev’s book, suggesting that the book had been long ago seen through by everyone, and was a subject of general ridicule.
Только в Северном Жуке, в шуточном фельетоне о певце Драбанти, спавшем с голоса, было кстати сказано несколько презрительных слов о книге Кознышева, показывавших, что книга эта уже давно осуждена всеми и предана на всеобщее посмеяние.
At last in the third month a critical article appeared in a serious review. Sergey Ivanovitch knew the author of the article. He had met him once at Golubtsov’s.
Наконец на третий месяц в серьезном журнале появилась критическая статья. Сергей Иванович знал и автора статьи. Он встретил его раз у Голубцова.
The author of the article was a young man, an invalid, very bold as a writer, but extremely deficient in breeding and shy in personal relations.
Автор статьи был очень молодой и больной фельетонист, очень бойкий как писатель, но чрезвычайно мало образованный и робкий в отношениях личных.
In spite of his absolute contempt for the author, it was with complete respect that Sergey Ivanovitch set about reading the article. The article was awful.
Несмотря на совершенное презрение свое к автору, Сергей Иванович с совершенным уважением приступил к чтению статьи. Статья была ужасна.
The critic had undoubtedly put an interpretation upon the book which could not possibly be put on it. But he had selected quotations so adroitly that for people who had not read the book (and obviously scarcely anyone had read it) it seemed absolutely clear that the whole book was nothing but a medley of high-flown phrases, not even—as suggested by marks of interrogation—used appropriately, and that the author of the book was a person absolutely without knowledge of the subject. And all this was so wittily done that Sergey Ivanovitch would not have disowned such wit himself. But that was just what was so awful.
Очевидно, фельетонист понял всю книгу так, как невозможно было понять ее. Но он так ловко подобрал выписки, что для тех, которые не читали книги (а очевидно, почти никто не читал ее), совершенно было ясно, что вся книга была не что иное, как набор высокопарных слов, да еще некстати употребленных (что показывали вопросительные знаки), и что автор книги был человек совершенно невежественный. И всё это было так остроумно, что Сергей Иванович и сам бы не отказался от такого остроумия; но это-то и было ужасно.
In spite of the scrupulous conscientiousness with which Sergey Ivanovitch verified the correctness of the critic’s arguments, he did not for a minute stop to ponder over the faults and mistakes which were ridiculed; but unconsciously he began immediately trying to recall every detail of his meeting and conversation with the author of the article.
Несмотря на совершенную добросовестность, с которою Сергей Иванович проверял справедливость доводов рецензента, он ни на минуту не остановился на недостатках и ошибках, которые были осмеиваемы, — было слитком очевидно, что всё это подобрано нарочно, — но тотчас же невольно он до малейших подробностей стал вспоминать свою встречу и разговор с автором статьи.
“Didn’t I offend him in some way?” Sergey Ivanovitch wondered.
«Не обидел ли я его чем-нибудь?» спрашивал себя Сергей Иванович.
And remembering that when they met he had corrected the young man about something he had said that betrayed ignorance, Sergey Ivanovitch found the clue to explain the article.
И вспомнив, как он при встрече поправил этого молодого человека в выказывавшем его невежество слове, Сергей Иванович нашел объяснение смысла статьи.
This article was followed by a deadly silence about the book both in the press and in conversation, and Sergey Ivanovitch saw that his six years’ task, toiled at with such love and labor, had gone, leaving no trace.
После этой статьи наступило мертвое, и печатное и изустное, молчание о книге, и Сергей Иванович видел, что его шестилетнее произведение, выработанное с такою любовью и трудом, прошло бесследно.
Sergey Ivanovitch’s position was still more difficult from the fact that, since he had finished his book, he had had no more literary work to do, such as had hitherto occupied the greater part of his time.
Положение Сергея Ивановича было еще тяжелее оттого, что, окончив книгу, он не имел более кабинетной работы, занимавшей прежде большую часть его времени.
Sergey Ivanovitch was clever, cultivated, healthy, and energetic, and he did not know what use to make of his energy. Conversations in drawing-rooms, in meetings, assemblies, and committees—everywhere where talk was possible—took up part of his time. But being used for years to town life, he did not waste all his energies in talk, as his less experienced younger brother did, when he was in Moscow. He had a great deal of leisure and intellectual energy still to dispose of.
Сергей Иванович был умен, образован, здоров, деятелен и не знал, куда употребить всю свою деятельность. Разговоры в гостиных, съездах, собраниях, комитетах, везде, где можно было говорить, занимали часть его времени; но он, давнишний городской житель, не позволял себе уходить всему в разговоры, как это делал его неопытный брат, когда бывал в Москве; оставалось еще много досуга и умственных сил.
Fortunately for him, at this period so difficult for him from the failure of his book, the various public questions of the dissenting sects, of the American alliance, of the Samara famine, of exhibitions, and of spiritualism, were definitely replaced in public interest by the Slavonic question, which had hitherto rather languidly interested society, and Sergey Ivanovitch, who had been one of the first to raise this subject, threw himself into it heart and soul.
На его счастье, в это самое тяжелое для него по причине неудачи его книги время, на смену вопросов иноверцев, Американских друзей, самарского голода, выставки, спиритизма, стал Славянский вопрос, прежде только тлевшийся в обществе, и Сергей Иванович, и прежде бывший одним из возбудителей этого вопроса, весь отдался ему.
In the circle to which Sergey Ivanovitch belonged, nothing was talked of or written about just now but the Servian War. Everything that the idle crowd usually does to kill time was done now for the benefit of the Slavonic States. Balls, concerts, dinners, matchboxes, ladies’ dresses, beer, restaurants—everything testified to sympathy with the Slavonic peoples.
В среде людей, к которым принадлежал Сергей Иванович, в это время ни о чем другом не говорили и не писали, как о Славянском вопросе и Сербской войне. Всё то, что делает обыкновенно праздная толпа, убивая время, делалось теперь в пользу Славян. Балы, концерты, обеды, спичи, дамские наряды, пиво, трактиры — всё свидетельствовало о сочувствии к Славянам.
From much of what was spoken and written on the subject, Sergey Ivanovitch differed on various points. He saw that the Slavonic question had become one of those fashionable distractions which succeed one another in providing society with an object and an occupation. He saw, too, that a great many people were taking up the subject from motives of self-interest and self-advertisement. He recognized that the newspapers published a great deal that was superfluous and exaggerated, with the sole aim of attracting attention and outbidding one another. He saw that in this general movement those who thrust themselves most forward and shouted the loudest were men who had failed and were smarting under a sense of injury—generals without armies, ministers not in the ministry, journalists not on any paper, party leaders without followers. He saw that there was a great deal in it that was frivolous and absurd. But he saw and recognized an unmistakable growing enthusiasm, uniting all classes, with which it was impossible not to sympathize. The massacre of men who were fellow Christians, and of the same Slavonic race, excited sympathy for the sufferers and indignation against the oppressors. And the heroism of the Servians and Montenegrins struggling for a great cause begot in the whole people a longing to help their brothers not in word but in deed.
Со многим из того, что говорили и писали по этому случаю, Сергей Иванович был несогласен в подробностях. Он видел, что Славянский вопрос сделался одним из тех модных увлечений, которые всегда, сменяя одно другое, служат обществу предметом занятия; видел и то, что много было людей с корыстными, тщеславными целями, занимавшихся этим делом. Он признавал, что газеты печатали много ненужного и преувеличенного, с одною целью — обратить на себя внимание и перекричать других. Он видел, что при этом общем подъеме общества выскочили вперед и кричали громче других все неудавшиеся и обиженные: главнокомандующие без армий, министры без министерств, журналисты без журналов, начальники партий без партизанов. Он видел, что много тут было легкомысленного и смешного; но он видел и признавал несомненный, всё разраставшийся энтузиазм, соединивший в одно все классы общества, которому нельзя было не сочувствовать. Резня единоверцев и братьев Славян вызвала сочувствие к страдающим и негодование к притеснителям. И геройство Сербов и Черногорцев, борющихся за великое дело, породило во всем народе желание помочь своим братьям уже не словом, а делом.
But in this there was another aspect that rejoiced Sergey Ivanovitch. That was the manifestation of public opinion. The public had definitely expressed its desire. The soul of the people had, as Sergey Ivanovitch said, found expression. And the more he worked in this cause, the more incontestable it seemed to him that it was a cause destined to assume vast dimensions, to create an epoch.
Но притом было другое, радостное для Сергея Ивановича явление: это было проявление общественного мнения. Общество определенно выразило свое желание. Народная душа получила выражение, как говорил Сергей Иванович. И чем более он занимался этим делом, тем очевиднее ему казалось, что это было дело, долженствующее получить громадные размеры, составить эпоху.
He threw himself heart and soul into the service of this great cause, and forgot to think about his book. His whole time now was engrossed by it, so that he could scarcely manage to answer all the letters and appeals addressed to him. He worked the whole spring and part of the summer, and it was only in July that he prepared to go away to his brother’s in the country.
Он посвятил всего себя на служение этому великому делу и забыл думать о своей книге. Всё время его теперь было занято, так что он не успевал отвечать на все обращаемые к нему письма и требования. Проработав всю весну и часть лета, он только в июле месяце собрался поехать в деревню к брату.
He was going both to rest for a fortnight, and in the very heart of the people, in the farthest wilds of the country, to enjoy the sight of that uplifting of the spirit of the people, of which, like all residents in the capital and big towns, he was fully persuaded. Katavasov had long been meaning to carry out his promise to stay with Levin, and so he was going with him.
Он ехал и отдохнуть на две недели и в самой святая-святых народа, в деревенской глуши, насладиться видом того поднятия народного духа, в котором он и все столичные и городские жители были вполне убеждены. Катавасов, давно собиравшийся исполнить данное Левину обещание побывать у него, поехал с ним вместе.