Sergey Ivanovitch and Katavasov had only just reached the station of the Kursk line, which was particularly busy and full of people that day, when, looking round for the groom who was following with their things, they saw a party of volunteers driving up in four cabs. Ladies met them with bouquets of flowers, and followed by the rushing crowd they went into the station.
Едва Сергей Иванович с Катавасовым успели подъехать к особенно оживленной нынче народом станции Курской железной дороги и, выйдя из кареты, осмотреть подъезжавшего сзади с вещами лакея, как подъехали и добровольцы на четырех извозчиках. Дамы с букетами встретили их и в сопровождении хлынувшей за ними толпы вошли в станцию.
One of the ladies, who had met the volunteers, came out of the hall and addressed Sergey Ivanovitch.
Одна из дам, встречавших добровольцев, выходя из залы, обратилась к Сергею Ивановичу.
“You too come to see them off?” she asked in French.
— Вы тоже приехали проводить? — спросила она по-французски.
“No, I’m going away myself, princess. To my brother’s for a holiday. Do you always see them off?” said Sergey Ivanovitch with a hardly perceptible smile.
— Нет, я сам еду, княгиня. Отдохнуть к брату. А вы всегда провожаете? — с чуть заметной улыбкой сказал Сергей Иванович.
“Oh, that would be impossible!” answered the princess. “Is it true that eight hundred have been sent from us already? Malvinsky wouldn’t believe me.”
— Да нельзя же! — отвечала княгиня. — Правда, что от нас отправлено уж восемьсот? Мне не верил Мальвинский.
“More than eight hundred. If you reckon those who have been sent not directly from Moscow, over a thousand,” answered Sergey Ivanovitch.
— Больше восьмисот. Если считать тех, которые отправлены не прямо из Москвы, уже более тысячи, — сказал Сергей Иваныч.
“There! That’s just what I said!” exclaimed the lady. “And it’s true too, I suppose, that more than a million has been subscribed?”
— Ну вот. Я и говорила! — радостно подхватила дама. И ведь правда, что пожертвовано теперь около миллиона?
“Yes, princess.”
— Больше, княгиня.
“What do you say to today’s telegram? Beaten the Turks again.”
— А какова нынешняя телеграмма? Опять разбили Турок.
“Yes, so I saw,” answered Sergey Ivanovitch. They were speaking of the last telegram stating that the Turks had been for three days in succession beaten at all points and put to flight, and that tomorrow a decisive engagement was expected.
— Да, я читал, — отвечал Сергей Иваныч. Они говорили о последней телеграмме, подтверждавшей то, что три дня сряду Турки были разбиты на всех пунктах и бежали и что на завтра ожидалось решительное сражение.
“Ah, by the way, a splendid young fellow has asked leave to go, and they’ve made some difficulty, I don’t know why. I meant to ask you; I know him; please write a note about his case. He’s being sent by Countess Lidia Ivanovna.”
— Ах, да, знаете, один молодой человек, прекрасный, просился. Не знаю, почему сделали затруднение. Я хотела просить вас, я его знаю, напишите, пожалуйста, записку. Он от графини Лидии Ивановны прислан.
Sergey Ivanovitch asked for all the details the princess knew about the young man, and going into the first-class waiting-room, wrote a note to the person on whom the granting of leave of absence depended, and handed it to the princess.
Расспросив подробности, которые знала княгиня о просившемся молодом человеке, Сергей Иванович, пройдя в первый класс, написал записку к тому, от кого это зависело, и передал княгине.
“You know Count Vronsky, the notorious one ... is going by this train?” said the princess with a smile full of triumph and meaning, when he found her again and gave her the letter.
— Вы знаете, граф Вронский, известный... едет с этим поездом, — сказала княгиня с торжествующею и многозначительною улыбкой, когда он опять нашел ее и передал ей записку.
“I had heard he was going, but I did not know when. By this train?”
— Я слышал, что он едет, но не знал когда. С этим поездом?
“I’ve seen him. He’s here: there’s only his mother seeing him off. It’s the best thing, anyway, that he could do.”
— Я видела его. Он здесь; одна мать провожает его. Всё-таки это — лучшее, что он мог сделать.
“Oh, yes, of course.”
— О, да, разумеется.
While they were talking the crowd streamed by them into the dining-room. They went forward too, and heard a gentleman with a glass in his hand delivering a loud discourse to the volunteers. “In the service of religion, humanity, and our brothers,” the gentleman said, his voice growing louder and louder; “to this great cause mother Moscow dedicates you with her blessing. Jivio!” he concluded, loudly and tearfully.
В то время как они говорили, толпа хлынула мимо них к обеденному столу. Они тоже подвинулись и услыхали громкий голос одного господина, который с бокалом в руке говорил речь добровольцам. «Послужить за веру, за человечество, за братьев наших, — всё возвышая голос, говорил господин. — На великое дело благословляет вас матушка Москва. Живио!» громко и слезно заключил он.
Everyone shouted Jivio! and a fresh crowd dashed into the hall, almost carrying the princess off her legs.
Все закричали живио! и еще новая толпа хлынула в залу и чуть не сбила с ног княгиню.
“Ah, princess! that was something like!” said Stepan Arkadyevitch, suddenly appearing in the middle of the crowd and beaming upon them with a delighted smile. “Capitally, warmly said, wasn’t it? Bravo! And Sergey Ivanovitch! Why, you ought to have said something—just a few words, you know, to encourage them; you do that so well,” he added with a soft, respectful, and discreet smile, moving Sergey Ivanovitch forward a little by the arm.
— А! княгиня, каково! — сияя радостной улыбкой, сказал Степан Аркадьич, вдруг появившийся в середине толпы. — Неправда ли, славно, тепло сказал? Браво! И Сергей Иваныч! Вот вы бы сказали от себя так — несколько слов, знаете, ободрение; вы так это хорошо, — прибавил он с нежной, уважительной и осторожной улыбкой, слегка за руку подвигая Сергея Ивановича.
“No, I’m just off.”
— Нет, я еду сейчас.
“To the country, to my brother’s,” answered Sergey Ivanovitch.
— В деревню, к брату, — отвечал Сергей Иванович.
“Then you’ll see my wife. I’ve written to her, but you’ll see her first. Please tell her that they’ve seen me and that it’s ‘all right,’ as the English say. She’ll understand. Oh, and be so good as to tell her I’m appointed secretary of the committee.... But she’ll understand! You know, les petites misères de la vie humaine,” he said, as it were apologizing to the princess. “And Princess Myakaya—not Liza, but Bibish—is sending a thousand guns and twelve nurses. Did I tell you?”
— Так вы жену мою увидите. Я писал ей, но вы прежде увидите; пожалуйста, скажите, что меня видели и что all right. Она поймет. А впрочем, скажите ей, будьте добры, что я назначен членом комиссии соединенного... Ну, да она поймет! Знаете, les petites misères de la vie humaine, — как бы извиняясь, обратился он к княгине. — А Мягкая-то, не Лиза, а Бибиш, посылает-таки тысячу ружей и двенадцать сестер. Я вам говорил?
“Yes, I heard so,” answered Koznishev indifferently.
— Да, я слышал, — неохотно отвечал Кознышев.
“It’s a pity you’re going away,” said Stepan Arkadyevitch. “Tomorrow we’re giving a dinner to two who’re setting off—Dimer-Bartnyansky from Petersburg and our Veslovsky, Grisha. They’re both going. Veslovsky’s only lately married. There’s a fine fellow for you! Eh, princess?” he turned to the lady.
— А жаль, что вы уезжаете, — сказал Степан Аркадьич. — Завтра мы даем обед двум отъезжающим — Димер-Бартнянский из Петербурга и наш Веселовский, Гриша. Оба едут. Веселовский недавно женился. Вот молодец! Не правда ли, княгиня? — обратился он к даме.
The princess looked at Koznishev without replying. But the fact that Sergey Ivanovitch and the princess seemed anxious to get rid of him did not in the least disconcert Stepan Arkadyevitch. Smiling, he stared at the feather in the princess’s hat, and then about him as though he were going to pick something up. Seeing a lady approaching with a collecting box, he beckoned her up and put in a five-rouble note.
Княгиня, не отвечая, посмотрела на Кознышева. Но то, что Сергей Иваныч и княгиня как будто желали отделаться от него, нисколько не смущало Степана Аркадьича. Он улыбаясь смотрел то на перо шляпы княгини, то по сторонам, как будто припоминая что-то. Увидав проходившую даму с кружкой, он подозвал ее к себе и положил пятирублевую бумажку.
“I can never see these collecting boxes unmoved while I’ve money in my pocket,” he said. “And how about today’s telegram? Fine chaps those Montenegrins!”
— Не могу видеть этих кружек спокойно, пока у меня есть деньги, — сказал он. — А какова нынешняя депеша? Молодцы Черногорцы!
“You don’t say so!” he cried, when the princess told him that Vronsky was going by this train. For an instant Stepan Arkadyevitch’s face looked sad, but a minute later, when, stroking his mustaches and swinging as he walked, he went into the hall where Vronsky was, he had completely forgotten his own despairing sobs over his sister’s corpse, and he saw in Vronsky only a hero and an old friend.
— Что вы говорите! — вскрикнул он, когда княгиня сказала ему, что Вронский едет в этом поезде. На мгновение лицо Степана Аркадьича выразило грусть, но через минуту, когда, слегка подрагивая на каждой ноге и расправляя бакенбарды, он вошел в комнату, где был Вронский, Степан Аркадьич уже вполне забыл свои отчаянные рыдания над трупом сестры и видел в Вронском только героя и старого приятеля.
“With all his faults one can’t refuse to do him justice,” said the princess to Sergey Ivanovitch as soon as Stepan Arkadyevitch had left them. “What a typically Russian, Slav nature! Only, I’m afraid it won’t be pleasant for Vronsky to see him. Say what you will, I’m touched by that man’s fate. Do talk to him a little on the way,” said the princess.
— Со всеми его недостатками нельзя не отдать ему справедливости, — сказала княгиня Сергею Ивановичу, как только Облонский отошел от них. — Вот именно вполне Русская, Славянская натура! Только я боюсь, что Вронскому будет неприятно его видеть. Как ни говорите, меня трогает судьба этого человека. Поговорите с ним дорогой, — сказала княгиня.
“Yes, perhaps, if it happens so.”
— Да, может быть, если придется.
“I never liked him. But this atones for a great deal. He’s not merely going himself, he’s taking a squadron at his own expense.”
— Я никогда не любила его. Но это выкупает многое. Он не только едет сам, но эскадрон ведет на свой счет.
“Yes, so I heard.”
— Да, я слышал.
A bell sounded. Everyone crowded to the doors. “Here he is!” said the princess, indicating Vronsky, who with his mother on his arm walked by, wearing a long overcoat and wide-brimmed black hat. Oblonsky was walking beside him, talking eagerly of something.
Послышался звонок. Все затолпились к дверям. — Вот он! — проговорила княгиня, указывая на Вронского, в длинном пальто и в черной с широкими полями шляпе шедшего под руку с матерью. Облонский шел подле него, что-то оживленно говоря.
Vronsky was frowning and looking straight before him, as though he did not hear what Stepan Arkadyevitch was saying.
Вронский нахмурившись смотрел перед собою, как будто не слыша того, что говорит Степан Аркадьич.
Probably on Oblonsky’s pointing them out, he looked round in the direction where the princess and Sergey Ivanovitch were standing, and without speaking lifted his hat. His face, aged and worn by suffering, looked stony.
Вероятно, по указанию Облонского он оглянулся в ту сторону, где стояли княгиня и Сергей Иванович, и молча приподнял шляпу. Постаревшее и выражавшее страдание лицо его казалось окаменелым.
Going onto the platform, Vronsky left his mother and disappeared into a compartment.
Выйдя на платформу, Вронский молча, пропустив мать, скрылся в отделении вагона.
On the platform there rang out “God save the Tsar,” then shouts of “hurrah!” and “jivio!” One of the volunteers, a tall, very young man with a hollow chest, was particularly conspicuous, bowing and waving his felt hat and a nosegay over his head. Then two officers emerged, bowing too, and a stout man with a big beard, wearing a greasy forage cap.
На платформе раздалось Боже Царя храни, потом крики: ура! и живио! Один из добровольцев, высокий, очень молодой человек с ввалившеюся грудью, особенно заметно кланялся, махая над головой войлочною шляпой и букетом. За ним высовывались, кланяясь тоже, два офицера и пожилой человек с большой бородой в засаленной фуражке.