Sergey Ivanovitch, being practiced in argument, did not reply, but at once turned the conversation to another aspect of the subject.
Опытный в диалектике Сергей Иванович, не возражая, тотчас же перенес разговор в другую область.
“Oh, if you want to learn the spirit of the people by arithmetical computation, of course it’s very difficult to arrive at it. And voting has not been introduced among us and cannot be introduced, for it does not express the will of the people; but there are other ways of reaching that. It is felt in the air, it is felt by the heart. I won’t speak of those deep currents which are astir in the still ocean of the people, and which are evident to every unprejudiced man; let us look at society in the narrow sense. All the most diverse sections of the educated public, hostile before, are merged in one. Every division is at an end, all the public organs say the same thing over and over again, all feel the mighty torrent that has overtaken them and is carrying them in one direction.”
— Да, если ты хочешь арифметическим путем узнать дух народа, то, разумеется, достигнуть этого очень трудно. И подача голосов не введена у нас и не может быть введена, потому что не выражает воли народа; но для этого есть другие пути. Это чувствуется в воздухе, это чувствуется сердцем. Не говорю уже о тех подводных течениях, которые двинулись в стоячем море народа и которые ясны для всякого непредубежденного человека; взгляни на общество в тесном смысле. Все разнообразнейшие партии мира интеллигенции, столь враждебные прежде, все слились в одно. Всякая рознь кончилась, все общественные органы говорят одно и одно, все почуяли стихийную силу, которая захватила их и несет в одном направлении.
“Yes, all the newspapers do say the same thing,” said the prince. “That’s true. But so it is the same thing that all the frogs croak before a storm. One can hear nothing for them.”
— Да это газеты все одно говорят, — сказал князь. — Это правда. Да уж так-то всё одно, что точно лягушки перед грозой. Из-за них и не слыхать ничего.
“Frogs or no frogs, I’m not the editor of a paper and I don’t want to defend them; but I am speaking of the unanimity in the intellectual world,” said Sergey Ivanovitch, addressing his brother. Levin would have answered, but the old prince interrupted him.
— Лягушки ли, не лягушки, — я газет не издаю и защищать их не хочу; но я говорю о единомыслии в мире интеллигенции, — сказал Сергей Иванович, обращаясь к брату. Левин хотел отвечать, но старый князь перебил его.
“Well, about that unanimity, that’s another thing, one may say,” said the prince. “There’s my son-in-law, Stepan Arkadyevitch, you know him. He’s got a place now on the committee of a commission and something or other, I don’t remember. Only there’s nothing to do in it—why, Dolly, it’s no secret!—and a salary of eight thousand. You try asking him whether his post is of use, he’ll prove to you that it’s most necessary. And he’s a truthful man too, but there’s no refusing to believe in the utility of eight thousand roubles.”
— Ну, про это единомыслие еще другое можно сказать, — сказал князь. — Вот у меня зятек, Степан Аркадьич, вы его знаете. Он теперь получает место члена от комитета комиссии и еще что-то, я не помню. Только делать там нечего — что ж, Долли, это не секрет! — а 8000 жалованья. Попробуйте, спросите у него, полезна ли его служба, — он вам докажет, что самая нужная. И он правдивый человек, но нельзя же не верить в пользу восьми тысяч.
“Yes, he asked me to give a message to Darya Alexandrovna about the post,” said Sergey Ivanovitch reluctantly, feeling the prince’s remark to be ill-timed.
— Да, он просил передать о получении места Дарье Александровне, — недовольно сказал Сергей Иванович, полагая, что князь говорит некстати.
“So it is with the unanimity of the press. That’s been explained to me: as soon as there’s war their incomes are doubled. How can they help believing in the destinies of the people and the Slavonic races ... and all that?”
— Так-то и единомыслие газет. Мне это растолковали: как только война, то им вдвое дохода. Как же им не считать, что судьбы народа и Славян... и всё это?
“I don’t care for many of the papers, but that’s unjust,” said Sergey Ivanovitch.
— Я не люблю газет многих, но это несправедливо, — сказал Сергей Иванович.
“I would only make one condition,” pursued the old prince. “Alphonse Karr said a capital thing before the war with Prussia: ‘You consider war to be inevitable? Very good. Let everyone who advocates war be enrolled in a special regiment of advance-guards, for the front of every storm, of every attack, to lead them all!’”
— Я только бы одно условие поставил, — продолжал князь. — Alphonse Karr прекрасно это писал перед войной с Пруссией. «Вы считаете, что война необходима? Прекрасно. Кто проповедует войну, — в особый, передовой легион и на штурм, в атаку, впереди всех!»
“A nice lot the editors would make!” said Katavasov, with a loud roar, as he pictured the editors he knew in this picked legion.
— Хороши будут редакторы, — громко засмеявшись, сказал Катавасов, представив себе знакомых ему редакторов в этом избранном легионе.
“But they’d run,” said Dolly, “they’d only be in the way.”
— Да что ж, они убегут, — сказала Долли, — только помешают.
“Oh, if they ran away, then we’d have grape-shot or Cossacks with whips behind them,” said the prince.
— А коли побегут, так сзади картечью или казаков с плетьми поставить, — сказал князь.
“But that’s a joke, and a poor one too, if you’ll excuse my saying so, prince,” said Sergey Ivanovitch.
— Да это шутка, и нехорошая шутка, извините меня, князь, — сказал Сергей Иванович.
“I don’t see that it was a joke, that....” Levin was beginning, but Sergey Ivanovitch interrupted him.
— Я не вижу, чтобы это была шутка, это... — начал было Левин, но Сергей Иваныч перебил его.
“Every member of society is called upon to do his own special work,” said he. “And men of thought are doing their work when they express public opinion. And the single-hearted and full expression of public opinion is the service of the press and a phenomenon to rejoice us at the same time. Twenty years ago we should have been silent, but now we have heard the voice of the Russian people, which is ready to rise as one man and ready to sacrifice itself for its oppressed brethren; that is a great step and a proof of strength.”
— Каждый член общества призван делать свойственное ему дело, — сказал он. — И люди мысли исполняют свое дело, выражая общественное мнение. И единодушие и полное выражение общественного мнения есть заслуга прессы и вместе с тем радостное явление. Двадцать лет тому назад мы бы молчали, а теперь слышен голос русского народа, который готов встать, как один человек, и готов жертвовать собой для угнетенных братьев; это великий шаг и задаток силы.
“But it’s not only making a sacrifice, but killing Turks,” said Levin timidly. “The people make sacrifices and are ready to make sacrifices for their soul, but not for murder,” he added, instinctively connecting the conversation with the ideas that had been absorbing his mind.
— Но ведь не жертвовать только, а убивать Турок, — робко сказал Левин. — Народ жертвует и готов жертвовать для своей души, а не для убийства, — прибавил он, невольно связывая разговор с теми мыслями, которые так его занимали.
“For their soul? That’s a most puzzling expression for a natural science man, do you understand? What sort of thing is the soul?” said Katavasov, smiling.
— Как для души? Это, понимаете, для естественника затруднительное выражение. Что же это такое душа? — улыбаясь сказал Катавасов.
“Oh, you know!”
— Ах, вы знаете!
“No, by God, I haven’t the faintest idea!” said Katavasov with a loud roar of laughter.
— Вот, ей Богу, ни малейшего понятия не имею! — с громким смехом сказал Катавасов.
“‘I bring not peace, but a sword,’ says Christ,” Sergey Ivanovitch rejoined for his part, quoting as simply as though it were the easiest thing to understand the very passage that had always puzzled Levin most.
— «Я не мир, а меч принес», говорит Христос, — с своей стороны возразил Сергей Иваныч, просто, как будто самую понятную вещь приводя то самое место из Евангелия, которое всегда более всего смущало Левина.
“That’s so, no doubt,” the old man repeated again. He was standing near them and responded to a chance glance turned in his direction.
— Это так точно, — опять повторил старик, стоявший около них, отвечая на случайно брошенный на него взгляд.
“Ah, my dear fellow, you’re defeated, utterly defeated!” cried Katavasov good-humoredly.
— Нет, батюшка, разбиты, разбиты, совсем разбиты! — весело прокричал Катавасов.
Levin reddened with vexation, not at being defeated, but at having failed to control himself and being drawn into argument.
Левин покраснел от досады, не на то, что он был разбит, а на то, что он не удержался и стал спорить.
“No, I can’t argue with them,” he thought; “they wear impenetrable armor, while I’m naked.”
«Нет, мне нельзя спорить с ними, — подумал он, — на них непроницаемая броня, а я голый».
He saw that it was impossible to convince his brother and Katavasov, and he saw even less possibility of himself agreeing with them. What they advocated was the very pride of intellect that had almost been his ruin. He could not admit that some dozens of men, among them his brother, had the right, on the ground of what they were told by some hundreds of glib volunteers swarming to the capital, to say that they and the newspapers were expressing the will and feeling of the people, and a feeling which was expressed in vengeance and murder. He could not admit this, because he neither saw the expression of such feelings in the people among whom he was living, nor found them in himself (and he could not but consider himself one of the persons making up the Russian people), and most of all because he, like the people, did not know and could not know what is for the general good, though he knew beyond a doubt that this general good could be attained only by the strict observance of that law of right and wrong which has been revealed to every man, and therefore he could not wish for war or advocate war for any general objects whatever. He said as Mihalitch did and the people, who had expressed their feeling in the traditional invitations of the Varyagi: “Be princes and rule over us. Gladly we promise complete submission. All the labor, all humiliations, all sacrifices we take upon ourselves; but we will not judge and decide.” And now, according to Sergey Ivanovitch’s account, the people had foregone this privilege they had bought at such a costly price.
Он видел, что брата и Катавасова убедить нельзя, и еще менее видел возможности самому согласиться с ними. То, что они проповедывали, была та самая гордость ума, которая чуть не погубила его. Он не мог согласиться с тем, что десятки людей, в числе которых и брат его, имели право на основании того, что им рассказали сотни приходивших в столицы краснобаев-добровольцев, говорить, что они с газетами выражают волю и мысль народа, и такую мысль, которая выражается в мщении и убийстве. Он не мог согласиться с этим, потому что и не видел выражения этих мыслей в народе, в среде которого он жил, и не находил этих мыслей в себе (а он не мог себя ничем другим считать, как одним из людей, составляющих русский народ), а главное потому, что он вместе с народом не знал, не мог знать того, в чем состоит общее благо, но твердо знал, что достижение этого общего блага возможно только при строгом исполнении того закона добра, который открыт каждому человеку, и потому не мог желать войны и проповедывать для каких бы то ни было общих целей. Он говорил вместе с Михайлычем и народом, выразившим свою мысль в предании о призвании Варягов: «Княжите и владейте нами. Мы радостно обещаем полную покорность. Весь труд, все унижения, все жертвы мы берем на себя; но не мы судим и решаем». А теперь народ, по словам Сергей Иванычей, отрекался от этого, купленного такой дорогой ценой, права.
He wanted to say too that if public opinion were an infallible guide, then why were not revolutions and the commune as lawful as the movement in favor of the Slavonic peoples? But these were merely thoughts that could settle nothing. One thing could be seen beyond doubt—that was that at the actual moment the discussion was irritating Sergey Ivanovitch, and so it was wrong to continue it. And Levin ceased speaking and then called the attention of his guests to the fact that the storm clouds were gathering, and that they had better be going home before it rained.
Ему хотелось еще сказать, что если общественное мнение есть непогрешимый судья, то почему революция, коммуна не так же законны, как и движение в пользу Славян? Но всё это были мысли, которые ничего не могли решить. Одно несомненно можно было видеть — это то, что в настоящую минуту спор раздражал Сергея Ивановича, и потому спорить было дурно; и Левин замолчал и обратил внимание гостей на то, что тучки собрались и что от дождя лучше итти домой.