The old prince and Sergey Ivanovitch got into the trap and drove off; the rest of the party hastened homewards on foot.
Князь и Сергей Иваныч сели в тележку и поехали: остальное общество, ускорив шаг, пешком пошло домой.
But the storm-clouds, turning white and then black, moved down so quickly that they had to quicken their pace to get home before the rain. The foremost clouds, lowering and black as soot-laden smoke, rushed with extraordinary swiftness over the sky. They were still two hundred paces from home and a gust of wind had already blown up, and every second the downpour might be looked for.
Но туча, то белея, то чернея, так быстро надвигалась, что надо было еще прибавить шага, чтобы до дождя поспеть домой. Передовые ее, низкие и черные, как дым с копотью, облака с необыкновенной быстротой бежали по небу. До дома еще было шагов двести, а уже поднялся ветер, и всякую секунду можно было ждать ливня.
The children ran ahead with frightened and gleeful shrieks. Darya Alexandrovna, struggling painfully with her skirts that clung round her legs, was not walking, but running, her eyes fixed on the children. The men of the party, holding their hats on, strode with long steps beside her. They were just at the steps when a big drop fell splashing on the edge of the iron guttering. The children and their elders after them ran into the shelter of the house, talking merrily.
Дети с испуганным и радостным визгом бежали впереди. Дарья Александровна, с трудом борясь с своими облепившими ее ноги юбками, уже не шла, а бежала, не спуская с глаз детей. Мужчины, придерживая шляпы, шли большими шагами. Они были уже у самого крыльца, как большая капля ударилась и разбилась о край железного жолоба. Дети и за ними большие с веселым говором вбежали под защиту крыши.
“Katerina Alexandrovna?” Levin asked of Agafea Mihalovna, who met them with kerchiefs and rugs in the hall.
— Катерина Александровна? — спросил Левин у встретившей их в передней Агафьи Михайловны с платками и пледами.
“We thought she was with you,” she said.
— Мы думали, с вами, — сказала она.
“In the copse, he must be, and the nurse with him.”
— В Колке, должно быть, и няня с ними.
Levin snatched up the rugs and ran towards the copse.
Левин схватил пледы и побежал в Колок.
In that brief interval of time the storm clouds had moved on, covering the sun so completely that it was dark as an eclipse. Stubbornly, as though insisting on its rights, the wind stopped Levin, and tearing the leaves and flowers off the lime trees and stripping the white birch branches into strange unseemly nakedness, it twisted everything on one side—acacias, flowers, burdocks, long grass, and tall tree-tops. The peasant girls working in the garden ran shrieking into shelter in the servants’ quarters. The streaming rain had already flung its white veil over all the distant forest and half the fields close by, and was rapidly swooping down upon the copse. The wet of the rain spurting up in tiny drops could be smelt in the air.
В этот короткий промежуток времени туче уже настолько надвинулась своей серединой на солнце, что стало темно, как в затмение. Ветер упорно, как бы настаивая на своем, останавливал Левина и, обрывая листья и цвет с лип и безобразно и странно оголяя белые сучья берез, нагибал всё в одну сторону: акации, цветы, лопухи, траву и макушки дерев. Работавшие в саду девки с визгом пробежали под крышу людской. Белый занавес проливного дождя уже захватывал весь дальний лес и половину ближнего поля и быстро подвигался к Колку. Сырость дождя, разбивавшегося на мелкие капли, слышалась в воздухе.
Holding his head bent down before him, and struggling with the wind that strove to tear the wraps away from him, Levin was moving up to the copse and had just caught sight of something white behind the oak tree, when there was a sudden flash, the whole earth seemed on fire, and the vault of heaven seemed crashing overhead. Opening his blinded eyes, Levin gazed through the thick veil of rain that separated him now from the copse, and to his horror the first thing he saw was the green crest of the familiar oak-tree in the middle of the copse uncannily changing its position. “Can it have been struck?” Levin hardly had time to think when, moving more and more rapidly, the oak tree vanished behind the other trees, and he heard the crash of the great tree falling upon the others.
Нагибая вперед голову и борясь с ветром, который вырывал у него платки, Левин уже подбегал к Колку и уже видел что-то белеющееся за дубом, как вдруг всё вспыхнуло, загорелась вся земля, и как будто над головой треснул свод небес. Открыв ослепленные глаза, Левин сквозь густую завесу дождя, отделившую его теперь от Колка, с ужасом увидал прежде всего странно изменившую свое положение зеленую макушу знакомого дуба в середине леса. «Неужели разбило?» едва успел подумать Левин, как, всё убыстряя и убыстряя движение, макуша дуба скрылась за другими деревьями, и он услыхал треск упавшего на другие деревья большого дерева.
The flash of lightning, the crash of thunder, and the instantaneous chill that ran through him were all merged for Levin in one sense of terror. “My God! my God! not on them!” he said.
Свет молнии, звук грома и ощущение мгновенно обданного холодом тела слились для Левина в одно впечатление ужаса. — Боже мой! Боже мой, чтоб не на них! — проговорил он.
And though he thought at once how senseless was his prayer that they should not have been killed by the oak which had fallen now, he repeated it, knowing that he could do nothing better than utter this senseless prayer.
И хотя он тотчас же подумал о том, как бессмысленна его просьба о том, чтоб они не были убиты дубом, который уже упал теперь, он повторил ее, зная, что лучше этой бессмысленной молитвы он ничего не может сделать.
Running up to the place where they usually went, he did not find them there.
Добежав до того места, где они бывали обыкновенно, он не нашел их.
They were at the other end of the copse under an old lime-tree; they were calling him. Two figures in dark dresses (they had been light summer dresses when they started out) were standing bending over something. It was Kitty with the nurse. The rain was already ceasing, and it was beginning to get light when Levin reached them. The nurse was not wet on the lower part of her dress, but Kitty was drenched through, and her soaked clothes clung to her. Though the rain was over, they still stood in the same position in which they had been standing when the storm broke. Both stood bending over a perambulator with a green umbrella.
Они были на другом конце леса, под старою липой, и звали его. Две фигуры в темных платьях (они прежде были в светлых) нагнувшись стояли над чем-то. Это были Кити и няня. Дождь уже переставал, и начинало светлеть, когда Левин подбежал к ним. У няни низ платья был сух, но на Кити платье промокло насквозь и всю облепило ее. Хотя дождя уже не было, они всё еще стояли в том же положении, в которое они стали, когда разразилась гроза. Обе стояли, нагнувшись над тележкой с зеленым зонтиком.
“Alive? Unhurt? Thank God!” he said, splashing with his soaked boots through the standing water and running up to them.
— Живы? Целы? Слава Богу! — проговорил он, шлепая по неубравшейся воде сбивавшеюся, полною воды ботинкой и подбегая к ним.
Kitty’s rosy wet face was turned towards him, and she smiled timidly under her shapeless sopped hat.
Румяное и мокрое лицо Кити было обращено к нему и робко улыбалось из-под изменившей форму шляпы.
“Aren’t you ashamed of yourself? I can’t think how you can be so reckless!” he said angrily to his wife.
— Ну, как тебе не совестно! Я не понимаю, как можно быть такой неосторожной! — с досадой напал он на жену.
“It wasn’t my fault, really. We were just meaning to go, when he made such a to-do that we had to change him. We were just....” Kitty began defending herself.
— Я, ей Богу, не виновата. Только что хотели уйти, тут он развозился. Надо было его переменить. Мы только что... — стала извиняться Кити.
Mitya was unharmed, dry, and still fast asleep.
Митя был цел, сух и не переставая спал.
“Well, thank God! I don’t know what I’m saying!”
— Ну, слава Богу! Я не знаю, что говорю!
They gathered up the baby’s wet belongings; the nurse picked up the baby and carried it. Levin walked beside his wife, and, penitent for having been angry, he squeezed her hand when the nurse was not looking.
Собрали мокрые пеленки; няня вынула ребенка и понесла его. Левин шел подле жены, виновато за свою досаду, потихоньку от няни, пожимая ее руку.