When she went into Kitty’s little room, a pretty, pink little room, full of knick-knacks in vieux saxe, as fresh, and pink, and white, and gay as Kitty herself had been two months ago, Dolly remembered how they had decorated the room the year before together, with what love and gaiety. Her heart turned cold when she saw Kitty sitting on a low chair near the door, her eyes fixed immovably on a corner of the rug. Kitty glanced at her sister, and the cold, rather ill-tempered expression of her face did not change.
Войдя в маленький кабинет Кити, хорошенькую, розовенькую, с куколками vieux saxe, комнатку, такую же молоденькую, розовенькую и веселую, какою была сама Кити еще два месяца тому назад, Долли вспомнила, как убирали они вместе прошлого года эту комнатку, с каким весельем и любовью. У ней похолодело сердце, когда она увидала Кити, сидевшую на низеньком ближайшем от двери стуле и устремившую неподвижные глаза на угол ковра. Кити взглянула на сестру, и холодное, несколько суровое выражение ее лица не изменилось.
“I’m just going now, and I shall have to keep in and you won’t be able to come to see me,” said Dolly, sitting down beside her. “I want to talk to you.”
— Я теперь уеду и засяду дома, и тебе нельзя будет ко мне, — сказала Дарья Александровна, садясь подле нее. — Мне хочется поговорить с тобой.
“What about?” Kitty asked swiftly, lifting her head in dismay.
— О чем? —испуганно подняв голову, быстро спросила Кити.
“What should it be, but your trouble?”
— О чем, как не о твоем горе?
“I have no trouble.”
— У меня нет горя.
“Nonsense, Kitty. Do you suppose I could help knowing? I know all about it. And believe me, it’s of so little consequence.... We’ve all been through it.”
— Полно, Кити. Неужели ты думаешь, что я могу не знать? Я всё знаю. И поверь мне, это так ничтожно... Мы все прошли через это.
Kitty did not speak, and her face had a stern expression.
Кити молчала, и лицо ее имело строгое выражение.
“He’s not worth your grieving over him,” pursued Darya Alexandrovna, coming straight to the point.
— Он не стоит того, чтобы ты страдала из-за него, —продолжала Дарья Александровна, прямо приступая к делу.
“No, because he has treated me with contempt,” said Kitty, in a breaking voice. “Don’t talk of it! Please, don’t talk of it!”
— Да, потому что он мною пренебрег, —дребезжащим голосом проговорила Кити. — Не говори! Пожалуйста, не говори!
“But who can have told you so? No one has said that. I’m certain he was in love with you, and would still be in love with you, if it hadn’t....”
— Да кто же тебе это сказал? Никто этого не говорил. Я уверена, что он был влюблен в тебя и остался влюблен, но...
“Oh, the most awful thing of all for me is this sympathizing!” shrieked Kitty, suddenly flying into a passion. She turned round on her chair, flushed crimson, and rapidly moving her fingers, pinched the clasp of her belt first with one hand and then with the other. Dolly knew this trick her sister had of clenching her hands when she was much excited; she knew, too, that in moments of excitement Kitty was capable of forgetting herself and saying a great deal too much, and Dolly would have soothed her, but it was too late.
— Ах, ужаснее всего мне эти соболезнованья! —вскрикнула Кити, вдруг рассердившись. Она повернулась на стуле, покраснела и быстро зашевелила пальцами, сжимая то тою, то другою рукой пряжку пояса, которую она держала. Долли знала эту манеру сестры перехватывать руками, когда она приходила в горячность; она знала, как Кити способна была в минуту горячности забыться и наговорить много лишнего и неприятного, и Долли хотела успокоить ее; но было уже поздно.
“What, what is it you want to make me feel, eh?” said Kitty quickly. “That I’ve been in love with a man who didn’t care a straw for me, and that I’m dying of love for him? And this is said to me by my own sister, who imagines that ... that ... that she’s sympathizing with me!... I don’t want these condolences and humbug!”
— Что, что ты хочешь мне дать почувствовать, что? — говорила Кити быстро. — То, что я была влюблена в человека, который меня знать не хотел, и что я умираю от любви к нему? И это мне говорит сестра, которая думает, что... что... что она соболезнует!.. Не хочу я этих сожалений и притворств!
“Kitty, you’re unjust.”
— Кити, ты несправедлива.
“Why are you tormenting me?”
— Зачем ты мучаешь меня?
“But I ... quite the contrary ... I see you’re unhappy....”
— Да я, напротив... Я вижу, что огорчена...
But Kitty in her fury did not hear her.
Но Кити в своей горячке не слышала ее.
“I’ve nothing to grieve over and be comforted about. I am too proud ever to allow myself to care for a man who does not love me.”
— Мне не о чем сокрушаться и утешаться. Я настолько горда, что никогда не позволю себе любить человека, который меня не любит.
“Yes, I don’t say so either.... Only one thing. Tell me the truth,” said Darya Alexandrovna, taking her by the hand: “tell me, did Levin speak to you?...”
— Да я и не говорю... Одно — скажи мне правду, — проговорила, взяв ее за руку, Дарья Александровна, — скажи мне, Левин говорил тебе?..
The mention of Levin’s name seemed to deprive Kitty of the last vestige of self-control. She leaped up from her chair, and flinging her clasp on the ground, she gesticulated rapidly with her hands and said:
Упоминание о Левине, казалось, лишило Кити последнего самообладания; она вскочила со стула и, бросив пряжку о землю и делая быстрые жесты руками, заговорила.
“Why bring Levin in too? I can’t understand what you want to torment me for. I’ve told you, and I say it again, that I have some pride, and never, never would I do as you’re doing—go back to a man who’s deceived you, who has cared for another woman. I can’t understand it! You may, but I can’t!”
— К чему тут еще Левин? Не понимаю, зачем тебе нужно мучать меня? Я сказала и повторяю, что я горда и никогда, никогда я не сделаю того, что ты делаешь, — чтобы вернуться к человеку, который тебе изменил, который полюбил другую женщину. Я не понимаю, не понимаю этого! Ты можешь, а я не могу!
And saying these words she glanced at her sister, and seeing that Dolly sat silent, her head mournfully bowed, Kitty, instead of running out of the room as she had meant to do, sat down near the door, and hid her face in her handkerchief. The silence lasted for two minutes: Dolly was thinking of herself. That humiliation of which she was always conscious came back to her with a peculiar bitterness when her sister reminded her of it. She had not looked for such cruelty in her sister, and she was angry with her. But suddenly she heard the rustle of a skirt, and with it the sound of heart-rending, smothered sobbing, and felt arms about her neck. Kitty was on her knees before her.
И, сказав эти слова, она взглянула на сестру и, увидев, что Долли молчит, грустно опустив голову, Кити, вместо того чтобы выйти из комнаты, как намеревалась, села у двери и, закрыв лицо платком, опустила голову. Молчание продолжалось минуты две. Долли думала о себе. То свое унижение, которое она всегда чувствовала, особенно больно отозвалось в ней, когда о нем напомнила ей сестра. Она не ожидала такой жестокости от сестры и сердилась на нее. Но вдруг она услыхала шум платья и вместе звук разразившегося сдержанного рыданья, и чьи-то руки снизу обняли ее шею. Кити на коленях стояла пред ней.
“Dolinka, I am so, so wretched!” she whispered penitently. And the sweet face covered with tears hid itself in Darya Alexandrovna’s skirt.
— Долинька, я так, так несчастна! — виновато прошептала она. И покрытое слезами милое лицо спряталось в юбке платья Дарьи Александровны.
As though tears were the indispensable oil, without which the machinery of mutual confidence could not run smoothly between the two sisters, the sisters after their tears talked, not of what was uppermost in their minds, but, though they talked of outside matters, they understood each other. Kitty knew that the words she had uttered in anger about her husband’s infidelity and her humiliating position had cut her poor sister to the heart, but that she had forgiven her. Dolly for her part knew all she had wanted to find out. She felt certain that her surmises were correct; that Kitty’s misery, her inconsolable misery, was due precisely to the fact that Levin had made her an offer and she had refused him, and Vronsky had deceived her, and that she was fully prepared to love Levin and to detest Vronsky. Kitty said not a word of that; she talked of nothing but her spiritual condition.
Как будто слезы были та необходимая мазь, без которой не могла итти успешно машина взаимного общения между двумя сестрами, — сестры после слез разговорились не о том, что занимало их; но, и говоря о постороннем, они поняли друг друга. Кити поняла, что сказанное ею в сердцах слово о неверности мужа и об унижении до глубины сердца поразило бедную сестру, но что она прощала ей. Долли, с своей стороны, поняла всё, что она хотела знать; она убедилась, что догадки ее были верны, что горе, неизлечимое горе Кити состояло именно в том, что Левин делал предложение и что она отказала ему, а Вронский обманул ее, и что она готова была любить Левина и ненавидеть Вронского. Кити ни слова не сказала об этом; она говорила только о своем душевном состоянии.
“I have nothing to make me miserable,” she said, getting calmer; “but can you understand that everything has become hateful, loathsome, coarse to me, and I myself most of all? You can’t imagine what loathsome thoughts I have about everything.”
— У меня нет никакого горя, — говорила она успокоившись, — но ты можешь ли понять, что мне всё стало гадко, противно, грубо, и прежде всего я сама. Ты не можешь себе представить, какие у меня гадкие мысли обо всем.
“Why, whatever loathsome thoughts can you have?” asked Dolly, smiling.
— Да какие же могут быть у тебя гадкие мысли? — спросила Долли улыбаясь.
“The most utterly loathsome and coarse: I can’t tell you. It’s not unhappiness, or low spirits, but much worse. As though everything that was good in me was all hidden away, and nothing was left but the most loathsome. Come, how am I to tell you?” she went on, seeing the puzzled look in her sister’s eyes. “Father began saying something to me just now.... It seems to me he thinks all I want is to be married. Mother takes me to a ball: it seems to me she only takes me to get me married off as soon as may be, and be rid of me. I know it’s not the truth, but I can’t drive away such thoughts. Eligible suitors, as they call them—I can’t bear to see them. It seems to me they’re taking stock of me and summing me up. In old days to go anywhere in a ball dress was a simple joy to me, I admired myself; now I feel ashamed and awkward. And then! The doctor.... Then....” Kitty hesitated; she wanted to say further that ever since this change had taken place in her, Stepan Arkadyevitch had become insufferably repulsive to her, and that she could not see him without the grossest and most hideous conceptions rising before her imagination.
— Самые, самые гадкие и грубые; не могу тебе сказать. Это не тоска, не скука, а гораздо хуже. Как будто всё, что было хорошего во мне, всё спряталось, а осталось одно самое гадкое. Ну, как тебе сказать? — продолжала она, видя недоуменье в глазах сестры. — Папа сейчас мне начал говорить... мне кажется, он думает только, что мне нужно выйти замуж. Мама везет меня на бал: мне кажется, что она только затем везет меня, чтобы поскорее выдать замуж и избавиться от меня. Я знаю, что это неправда, но не могу отогнать этих мыслей. Женихов так называемых я видеть не могу. Мне кажется, что они с меня мерку снимают. Прежде ехать куда-нибудь в бальном платье для меня было простое удовольствие, я собой любовалась; теперь мне стыдно, неловко. Ну, что хочешь! Доктор... Ну... Кити замялась; она хотела далее сказать, что с тех пор, как с ней сделалась эта перемена, Степан Аркадьич ей стал невыносимо неприятен и что она не может видеть его без представлений самых грубых и безобразных.
“Oh, well, everything presents itself to me, in the coarsest, most loathsome light,” she went on. “That’s my illness. Perhaps it will pass off.”
— Ну да, всё мне представляется в самом грубом, гадком виде, — продолжала она. — Это моя болезнь Может быть, это пройдет...
“But you mustn’t think about it.”
— А ты не думай...
“I can’t help it. I’m never happy except with the children at your house.”
— Не могу. Только с детьми мне хорошо, только у тебя.
“What a pity you can’t be with me!”
— Жаль, что нельзя тебе бывать у меня.
“Oh, yes, I’m coming. I’ve had scarlatina, and I’ll persuade mamma to let me.”
— Нет, я приеду. У меня была скарлатина, и я упрошу maman.
Kitty insisted on having her way, and went to stay at her sister’s and nursed the children all through the scarlatina, for scarlatina it turned out to be. The two sisters brought all the six children successfully through it, but Kitty was no better in health, and in Lent the Shtcherbatskys went abroad.
Кити настояла на своем и переехала к сестре и всю скарлатину, которая действительно пришла, ухаживала за детьми. Обе сестры благополучно выходили всех шестерых детей, но здоровье Кити не поправилось, и великим постом Щербацкие уехали за границу.